Ген мозга

Кузина Светлана Валерьевна

– Вы ощущаете свою уникальность?

– Нет, я знаю много людей, которые уж несколько десятков языков точно знают. Например, австралийский 80-летний профессор Стивен Вурм языков знает больше меня. А разговаривает свободно – на 30.

– Коллекционирование языков – ради спортивного интереса?

– Надо различать лингвистов и полиглотов. Полиглоты – люди, которые специализируются на поглощении колоссального количества языков. А если вы занимаетесь наукой, то язык – это не самоцель, а рабочий инструмент. Основная моя деятельность – это сравнение языковых семей между собой. Для этого необязательно говорить на каждом языке, но нужно держать

в памяти колоссальную информацию о корнях, грамматике, происхождении слов.

– Вы до сих пор учите языки?

– Конечно. В 1993 году была экспедиция на Енисей, занимались кетским языком – вымирающим, на нем человек 200 говорит. Пришлось его учить. Но основную массу языков я выучил еще в школе и университете. С 5 класса, в течение пяти лет на олимпиадах в МГУ я был призером: мог написать по предложению на 15 индоевропейских языках. В университете же учил в основном восточные.

«У меня в роду масса полиглотов»

– Со способностью к языкам рождаются или эта способность появляется в процессе постоянных тренировок?

– Я много думал об этом. Конечно, это наследственность: у меня в роду масса полиглотов. Отец мой был известным переводчиком, редактировал «Доктора Живаго» и знал несколько десятков языков. Мой старший брат, философ, тоже большой полиглот. Старшая сестра – переводчица. Мой сын, студент, знает не меньше ста языков. Единственный член семьи, который не увлечен языками, – младший сын, но он хороший программист.

– Но как человек способен хранить в памяти такой массив информации?

– У меня, как это ни парадоксально, очень плохая память: я не помню телефонных номеров, адресов, никогда не могу найти второй раз то место, где уже был. Мой первый язык, немецкий, давался мне с большим трудом. Я очень много сил тратил только на запоминание слов. В карманах всегда носил карточки со словами – на одной стороне по-немецки, на другой – по-русски, чтобы по дороге, в автобусе самого себя проверять. И к концу школы я натренировал память. Я помню, на первом курсе университета мы были в экспедиции на Сахалине и занимались там нивхским языком, тоже вымирающим. Я туда поехал без предварительной подготовки, и просто так, на спор, за три часа выучил нивхский словарь. Не все, конечно, 30 000 слов, но большинство.

– А сколько в среднем вам требуется времени для изучения языка?

– Три недели. Хотя восточные, конечно, гораздо тяжелее. На японский ушло полтора года. Целый год учил его в университете, оценки были отличные, но однажды я взял в руки японскую газету и понял, что ничего не могу прочесть. Я разозлился – и выучил его самостоятельно за лето.

– У вас собственная система изучения?

– Скептически отношусь ко всем системам. Я просто беру учебник и учу с начала и до конца. Это занимает недели две. Потом – по-разному. Вы можете сказать себе, что с этим языком вы ознакомились, и если станет нужно, то возьмете с полки и активизируете его. Таких языков было много в моей практике. Если язык нужен и интересен, то дальше надо читать литературу. Лингафонными курсами я никогда не пользовался. Чтобы хорошо говорить, нужен носитель языка. А лучше всего – поехать в страну и год там пожить.

– Какие древние языки вы знаете?

– Латынь, древнегреческий, древнекитайский, санскрит, древнеяпонский, хурритский язык, на котором во II веке до н. э. разговаривали в древней Анатолии.

– Как вы умудряетесь помнить мертвые языки – поговорить-то

не с кем?

– Читаю. От хурритского осталось 2–3 текста. Есть языки, от которых сохранилось всего два-три десятка слов.

«Все языки были едины»

– Вы ищите праязык человечества. Вы считаете, что когда-то все люди мира общались на одном языке?

– Мы собираемся доказать, что все языки были едины, а потом распались в XXX–XX веках до нашей эры. Язык – средство общения и передается как информационный код из поколения в поколение, поэтому в нем обязательно накапливаются ошибки и помехи. Мы учим наших детей родной речи, не замечая того, что речь меняется, и дети говорят уже немножко на другом языке. Их речь содержит тонкие отличия от речи старших, ведь язык неизбежно изменяется. Проходит 100–200 лет – это уже совершенно другой язык. Если носители одного языка однажды разошлись в разные стороны, то через тысячу лет появится уже два разных языка.

И нам предстоит узнать – была ли у 6000 современных языков, включая диалекты, исходная точка? Мы постепенно движемся от современных языков к древним. Это как лингвистическая палеонтология – шаг за шагом мы реконструируем звуки и слова, приближаясь к праязыкам. И сейчас наступил тот этап, когда можно свести вместе несколько крупных языковых семей, которых в мире сейчас насчитывается около десяти. Дальнейшая задача – восстановить праязыки этих макросемей и посмотреть, можно ли их свести вместе и реконструировать единый язык, на котором, возможно, разговаривали Адам и Ева.

– Какой язык самый сложный и какой – самый легкий?

– Грамматика проще в английском, китайском. Эсперанто я выучил часа за полтора. Трудны в изучении санскрит и древнегреческий. Но самый сложный язык на земле – абхазский. Русский – средний. Иностранцами он трудно усваивается только из-за сложного чередования согласных (рука – ручка) и ударения.

– Много языков умирает?

– Все языки на Урале и за Уралом, нивхский и кетский из енисейской семьи. В Cеверной Америке вымирают дюжинами. Страшный процесс.

– Ваше отношение к ненормативной лексике? Это мусор?

– Эти слова ничем не отличаются от других слов. Сравнительный лингвист привык иметь дело с названиями половых органов в любом языке. Английские выражения существенно беднее русских. Японский гораздо менее засорен матерной лексикой: это более вежливый народ.

– Какие слова в русском языке не имеют идентичных переводов?

– Русская тоска, удаль, хохот – смех есть всюду, а хохота нет.

47

странный факт: есть люди, которые могут сочинять стихи на многочисленных чужеземных наречиях

Известный языковой рекордсмен Вилли Мельников встретил меня дома в белом одеянии, похожем на кимоно, расписанном на разных языках.

– Я облачен в образец своего авторского литературного жанра – лингвогобелен, – объяснил мне Мельников, поворачиваясь вокруг себя, чтобы я хорошенько разглядела на спине китайские иероглифы, на вороте – арабскую вязь, на рукавах – фарси. – Это визуальная поэзия. Для меня слова колышутся, как гобеленовая ткань. Я сейчас попросту одет в свое стихотворение, сложенное из разно– язычных фрагментов.