Гекатомба
Шрифт:
Гладков пережил к данному моменту все стадии внутреннего "посвящения в изгои": шок, злоба, протест, уныние и, наконец, смирение. Ему не нужны были доказательства. Он верил в то, что преступление совершено им. Безусловно, он и никто другой! Единственное, чего он самозабвенно и страстно желал: чтобы все поскорее закончилось, состоялся суд и был вынесен приговор. Государство, дабы хоть как-то ослабить впечатление от "своей азиатской рожи" и выглядеть пристойно "перед Европою пригожей", объявило мораторий на смертную казнь. Но Валера был уверен, что на него он вряд ли распространится: случай, как говорится, особый. Не на пахана уголовного замахнулся, банкира или олигарха, не говоря уже о вовсе простых смертных, десять лет как занятых
Отдельно взятый чиновник, и тот, всегда значил больше, чем весь ряд редкоземельных металлов таблицы Менделеева. Не говоря о полновесной Системе. В принципе, неважно при каком строе и в какой стране чиновник служит. Можно иметь двести лет опыта демократического правления или не иметь его вообще, но чиновник в любом государстве был, есть и останется диктатором, ибо на своей ступеньке Системы имеет неограниченную власть. Он может снизойти до просителя, может поднять того до своего уровня, а может и "переадресовать", используя в качестве подробного описания маршрута специфический диалект данной местности.
В каждом регионе существует свой вид чиновника. Характерными чертами приморских были: толстый-толстый слой - подкожно-жировой; маленькое туловище с несоразмерно развитыми верхними конечностями, украшенными рельефно обозначенной группой мышц, постоянно сокращающихся в упражнении "греби до себе"; короткие и слабенькие ножки невольно наводили на мысль о рахитичном и безвитаминном детстве, что напрямую подтверждалось маленьким объемом мозга, неспособным даже в коллективном усилии решать насущные городские проблемы; сонное выражение лиц подавляло слабые проблески интеллекта, а отсутствие богатого эмоционального фона с лихвой компенсировалось лихорадочно горящими глазами, в которых ни на секунду не стихал "священный" голодный блеск неутоленного аппетита. Одним словом, это было многочисленное, прожорливое племя постоянно интригущих друг против друга, злобных и мстительных человекообразных (к сожалению, обделенных вниманием со стороны официальной науки. А жаль... Дерзни кто и Нобелевская премия, как минимум, обеспечена).
Словом, имея и столь поверхностное впечатление о чиновниках Приморска, можно с очевидностью констатировать, что Гладкову взмах жертвенного ножа вряд ли простят. Понимая это, Валера начал приучать себя к мысли, что каждый новый день - не отсрочка смерти, а ее приближение. Он стал готовиться к встрече с ней, как к чему-то исключительному - самому интригующему и загадочному свиданию за всю свою жизнь. В действительности же, Гладков устал жить так, как жил прежде. Смерть являлась для него символом избавления и решения многих и многих проблем. К тому же, его уже ничего не держало среди себе подобных. Он мыслил себя всего лишь одиноким млекопитающим, которому вышел срок жизни.
Правда, временами внутренняя сущность восставала и бунтовала. Представлялось, что его положение - результат чудовищной ошибки, что вот-вот откроется дверь и "свобода встретит радостно у входа". А далее? За "далью", увы, следовала полная неизвестность. Он не знал, что могло ждать его за рубежом этого, пожалуй, несбыточного "далее". И не потому, что отсутствовали перспектива, фантазии и мечты. Этого как раз хватало. Дело было в другом. Феерический, с его точки зрения, кристально чистый и безупречный, переливающийся всеми цветами спектра его мир был попросту никому не нужен. По ту сторону забора неслась глубокая, полноводная река жизни, с которой он, Валера Гладков, не совпадал по времени. У реки не было дна и берегов, она была горячей и обжигающей, с приторным, возбуждающим запахом запретного плода, пугающего густо-черного цвета, в основе которого
Он представлял себя одиноким пилигримом на плоту, затерянном в громадном, даже по земным меркам, океане, средь бескрайних просторов и берегов. Придумал для себя удивительную игру в несуществующей стране. Стал ее правителем, мысленно создав ландшафт, населив подобными людям существами, облагородив фантастической фауной и изумительной по красоте флорой. Он, как библейский Ной, достиг своей страны и сошел с плота. Но, в отличии от Ноя, на землю с ним ступила всего одна пара - древнейшие обитатели Вселенной: Добро и Зло.
На одном из допросов, который проводили сотрудники службы безопасности, он попросил разрешения дать ему в камеру бумагу и краски. Ему разрешили и он стал рисовать свою страну...
ДНЕВНИК УБИЙЦЫ
...
– Указующий перст приказал: - Умри!
Как припечатал: - Исчадие ада!
А ей просто снились яркие сны,
но никому это было не надо.
Были важны тарелка бобов,
одежда и мебель, распятие в доме.
А в снах, как назло - гряда облаков,
синие реки, цветы в подоле!
А в снах, как назло, только радость и смех,
спелые яблоки, радуга, горы,
ласковый дождь и пушистый снег,
и никакого намека на горе...
Молитва споткнется не раз на устах:
– Господи... дай же мне быть, как все!
Но что-то в дьявольских этих снах
неудержимо влечет к себе.
... Из мрака улиц под звездный кортеж
рванулась, голову очертя...
– Ешь колдовскую плоть ее, ешь!!!
кричала огню людская толпа.
Полночь в рассвет перельет часы
время небесного славить Царя.
А ты вознеслась в непокорную ввысь
не дотянутся им всем до тебя.
Это я написал. В порыве отчаяния, боли и бессилия. У меня ничего не получилось. Поводыри, я вас ненавижу!!!
Вы пустили по моему следу своих ищеек, вы загнали меня, обложили, затравили. Вы убили во мне меня!.. И мне не остается ничего кроме, как прекратить сопротивление и сдаться. Но взяв мое тело, надругавшись над ним, вы никогда не доберетесь до моей души. Я сильнее вас и выше. Я умру, сраженный вашими лицемерными законами, чтобы воскреснуть и утвердить свой Бессмертный и Незыблемый - на все времена. Меня приговорит и убьет кучка лживых и продажных чиновников, а я все-равно прорасту Истиной и Прозрением в сердцах и душах миллионов. И буду карать... Карать! Карать! Я залью кровью половину мира, а те, кто спасутся, выйдут на берег, крещенные ею и, став моими Апостолами, понесут изуверившимся Слово мое и Имя мое...
Мне их жаль. Иногда. Тех, кто работает в "Голосе Приморска". Они искренне пытались мне помочь, проявляя великодушие и участие. Но я их тоже ненавижу!!! Они все время хотели быть рядом, путались под ногами. Они слепы и глупы, не понимают, не видят очевидного: я пришел в этот мир не для того, чтобы они мне помогали. Я не нуждаюсь в их помощи. Она оскорбительна для меня. Если во мне не желают признать Спасителя, значит, я должен явиться сам. Не хватало еще, чтобы мои лавры присвоил кто-нибудь другой. Теперь настало время поголовного воровства. Не гнушаются ничем, крадут не только подвиги, но и позор. Ибо и то, и другое нынче продается. А я владею крупицей Славы Мира. Это как святые мощи. И Мою Славу я никому не отдам. Я не позволю другому присвоить себе титул поводыря ада... Я - ВЕРГИЛИЙ ЭТОГО КРОВАВОГО ВЕКА.