Газетные статьи
Шрифт:
— Объясните нам, чего оно обозначает?
Докладчик ответил, что затрудняется дать историческую справку о происхождении этого символа. И, кажется, никто не знал, откуда вело начало это изображение. Может быть, еще древний мастер — грек — создал его на какой-нибудь вазе скифского периода. Из серых рядов вышел рядовой член с подвязанной щекой и объяснил:
— Как ты, олень, ни быстер ногами, а от казачьей стрелы не уйдешь…
Так оно или нет по существу — разбирать не стали. Понравилось объяснение. Герб приняли. Перешли к флагу.
— Комиссия по выработке основных законов единогласно решила: флагом войска донского считать общерусский флаг — бело-сине-алый, — сказал докладчик,
«Была когда-то великая Россия… рассыпалась на куски… Мы, Войско Донское, представляем собою один из осколков ее, но думаем и вслух заявляем, что это временно. „Впредь до“… Мы не можем верить — не мирится с этим наше сердце, — что она умерла навеки, великая наша Россия… что не встанет она из праха… Нет великой России, но… да здравствует великая Россия!..»
Дрогнул и зазвенел голос оратора и — показалось мне — ударил по сердцам, истомленным скорбью о поверженной во прах общей матери нашей как призывный сигнал серебряной трубы, зовущей вперед. И зигзагом пронеслись по зале аплодисменты, дружные, но жидкие, далеко не всех захватившие. Отозвался одобрением и приветствовал оратора лишь тот тонкий слой, который представлен интеллигенцией на Круге. Масса осталась безмолвна. И когда из ее рядов вышел на эстраду оратор в рубахе защитного цвета и шароварах с лампасами и в речи не очень гладкой, взлохмаченной, сказал, что казачьему сердцу больше говорит новый флаг, донской, — васильково-золотисто-алый, и там, на фронте, идут за ним как за боевым знаменем, — последующее голосование лесом крепких рабочих рук показало, что быть на Дону флагу донскому, а не общерусскому…
Звучало гордо это — «собственный флаг», но осязательно почувствовалось тут же, что сироты мы и «бесквасники», голыши, сидим у разваленной печки, холодной и ободранной, и нечем отогреть нам иззябшее сердце…
— Нет России — но да здравствует великая Россия!..
Звенит и сейчас в ушах взволнованный голос, и слезы навертываются на глаза и бьется сердце, цепляясь за восторженный зов, как за взмах родных крыльев.
Да, была она неумытая, тупо терпеливая и тупо жестокая, убогая, пьяная — великая Русь. Резали огурцом телушку ее пошехонцы, соломой пожар тушили [5] . Но отчего же так неутомимо тоскует о ней сердце, отчего так жаль ее, несчастную Федору, со всей ее темнотой и грязью, и вонью, кроткой тихостью и пьяными слезами, и ее городовыми и жуликами, старыми наивными церковками и питейными домами, университетами и кутузками?.. Почему кажется сейчас, что все в ней было такое чудесное и славное, какого нет ни в одной стране на свете? И почему так тепло было около ее патриархальной печки с лежанкой и так сиротливо-холодно теперь, под собственным флагом?
5
Пошехонцы — персонажи полуфольклорных, полукнижных анекдотов о глупых обывателях. Название по уездному городу Ярославской губернии Пошехонье. Впервые в литературе появились в книге В. Березайского «Анекдоты, или Веселые похождения старинных пошехонцев» (СПб., 1798).
Я гляжу на эту внушительную живую глыбу, заполнившую партер новочеркасского театра. Плотные, крепко сшитые, загорелые, твердые люди. Станицы выслали сюда самых серьезных граждан. Редкий из них не глядел в глаза смерти. Значительная часть лила кровь на всех фронтах. Многие изведали сладость и горечь партизанских дерзаний, и имена отважных бойцов за спасение родного края огненными цветами горят даже тут, в крещенных огнем рядах бойцов безвестных и простых… Я гляжу на них с тем молитвенным волнением
Но они молчат. Угрюмо, сурово молчат, когда подымается речь о России. Почему-то каждый раз, как выступает вперед этот вопрос, с ним в один клубок сплетается страстный спор о царской короне, о республике, о старом режиме… В словесных состязаниях около этой темы упражняется главным образом молодежь, фронтовики, пылкие ораторы, искушенные в спорах, блещущие изумительною кудрявостью словесных оборотов и неожиданных выражений. Кричат, размахивают руками. Но загадочно молчит тяжелая глыба партера, молчит и думает свою думу.
— Мы подошли к альфе и омеге всех наших дел, которые надо нам разрешить! — кричит молодой калмычок Пуков — он никогда не говорит спокойно, он кричит и сует руками вперед, и вправо, и влево. Слова фонтаном сыплются из него, мудреные и юркие, — ухо схватывает их, но память не может удержать, и мысль юлит и кружится, как детский кубарь.
— Идите защищать донскую землю, но не защищать царскую корону, не навязывать России когти царского орла… Донские лампасы и наше казачество — вот что нам дорого и вот что нас соединило с Кругом спасения… А теперь, что вы слышите в руководящих рядах нашей прессы, донской земли? Царь, царь, царь… Вот что! «Восстановляйте Россию и царскую власть». И через это получается среди нас трещина… Трещина дальше отразится по индукции на все население… Нет, господа члены Круга, корону наденет не казачья орлиная рука!..
Кулак оратора взмывает над головой, и голос достигает высочайших, раздирательных нот. Но загадочно молчит Круг, лишь грузные вздохи слышатся в жаркой духоте.
— И в орлиную руку не дать когти царского орла!.. Нам нужна только донская земля и… вольность казачья… Мы были закованы… и теперь сорвались… и больше не желаем…
— К делу! — лениво басит невидимый голос из партера, и шелестящим гулом несется равнодушное, спокойное: — Будет с него… наговорился…
— Позвольте, господа, мое последнее слово таково, — умоляющим тоном выкрикивает оратор, усиливаясь подавить этот зыбкий гул, — как в газете «Часовой» в последнее время…
— К делу! — доносится ленивый гул.
— Именно я подхожу к делу… Если в газете «Часовой» будут оплевываться люди, называемые кадетами…
— К делу… довольно, брат…
— Позвольте, позвольте, господа… То вы знайте, что у нас объединения никогда не будет…
Зыбким плеском надвигается снизу глухо ворчащая волна:
— Довольно…
И похоже, что нет интереса выслушивать волнующую «Часового» и юного оратора тему о России и о всем, что тесно сплетается с мыслью об ее воскрешении…
— Довольно… — гудят равнодушные, пренебрежительные голоса.
— На ваших концах казачьих штыков не несите царской короны! — выкрикивает оратор в заключение и, ткнув кулаком в воздух, покидает трибуну…
Грузный возглас провожает его добродушно ироническим напутствием:
— Сядь, парнище, не расстраивайся.
И чувствуется во всей интонации этих слов черноземного человека усталое, непобедимое равнодушие и к судьбе царской короны, и к участи России, с трепетной надеждой вперившей в него взоры. И как ни страстно хочется уловить хоть одну нотку любовного, сострадательного внимания к ней, — нет, не слыхать…