Гайджин
Шрифт:
— Ну, если ты боишься, — сказал Канна, — есть только одно, что ты можешь сделать. Ты должен попробовать прокатиться по ней еще раз.
А, вот в чем дело, подумал Саймон. Он хочет, чтобы я сделал это, а она нет.
— Мужество в том, чтобы делать именно то, чего боишься. Пока ты не пройдешь через Трубу, ты всегда будешь бояться.
Быть нерешительным, быть удивленным, быть напуганным. Сознание и дух воина не могут быть поражены большими болезнями, чем эти. Так учил его Канна.
Канна долго смотрел на Алекс, потом обратился к Саймону:
— Ты все еще в ловушке Трубы. Ты должен освободиться. Ты изучил Миккио, и теперь ты готов. Вера в себя — это
— Ты думаешь, я смогу это? — спросил Саймон.
Алекс отвернулась.
— Главное, — сказал Канна, — что ты думаешь.
Декабрьским утром, почти похожим на то, когда он чуть было не погиб, Саймон вышел в бурлящее море на Сансет-Бич со своей доской для серфинга. Замешкавшись, он обернулся на мать и Джона Канна, смотрящих на него с покатого уступа, потом глубоко вдохнул и сделал то, что он станет делать всю свою жизнь. Он бросился навстречу опасности. Он бросился навстречу Банзай Трубе.
Вон-Брейзен-парк, Стейтен-Айленд.
ИЮЛЬ 1983
Саймон бросился навстречу опасности. Он бежал навстречу ослепительному свету патрульной машины.
Проливной дождь мешал ей, поэтому патрульная машина едва ползла по грязной дороге, шаря своим лучом по темному парку. Теперь движение луча вдруг остановилось, и он начал возвращаться. Саймон вспомнил, чему учил его Канна. Ниндзя может стать невидимым усилием воли. Этого можно достичь уловками и хитростью. Ложью и обманом. Черная сумка из непромокаемой ткани колотила его по ребрам, но Саймон не обращал на нее ни малейшего внимания: его сознание и воля были сосредоточены на символе куи но ин, помогающем стать невидимым.
Он был всего лишь в футе от парочки валунов, лежащих на обочине дороги. Небольшие, лежащие недалеко друг от друга у начала тропинки, ведущей в парк. Ни один из камней не мог бы служить хоть каким-то укрытием: каждый из них был не больше стереоколонки, но для Саймона они были единственным шансом. Никаких деревьев или строений поблизости. Только два маленьких камушка.
Свет луча приближался, миновал блестящие от дождя парковые скамейки, водяной фонтанчик, закрытый ставнями киоск для прохладительных напитков, сильно потрепанный бурей. Еще секунда — и луч поймает Саймона прямо посреди дороги.
Рывком он достиг камней, бросился на землю между ними и лег на правый бок. Сумка из непромокаемой ткани прижата к груди, руки крест-накрест поперек сумки. Колени подтянуты к подбородку. Спина к дороге, к патрульной машине. Голова вниз, глаза закрыты. Его черное облачение слилось с ночью, темными камнями и грязью. Он замер. Но сосредоточил свою волю на том, что он теперь камень, он теперь часть ночи.
Секундой позже он уже купался в ярком потоке света, сияние которого ослепляло даже сквозь сомкнутые веки. Саймон продолжал концентрироваться. И оставаться неподвижным, застывшим в грязи и дожде. Машина вдруг подъехала к нему почти вплотную, обдав его грязной водой из-под колес, и из глубин своего сознания он услышал едва доносившиеся звуки гитар и скрипок, наяривавших какой-то мотивчик стиля кантри по автомобильному радио, потом свет миновал его, и патрульная машина поползла дальше по дороге к дому Тукермана.
Саймон оставался неподвижным. Третий камень, едва видимый в дожде и темени. И только когда машина скрылась из вида, а ее габаритные огни померкли вдалеке, он встал и бросился в парк, прочь от дороги,
Часть вторая
Хиоши
Ритм
В бою, узнавши ритм врага,
Используй свой ритм, противный ему,
Разбей его ритм и выиграй бой.
Глава 9
Куинз
Июль 1983
Час дня. В комнате позади маленького антикварного магазинчика Джо Д'Агоста отодвинул от стены старую софу. Скатав истертое коричневое ковровое покрытие, он встал на колени и открыл встроенный в пол сейф. Потом он прошел в другой конец комнаты, к письменному столу, сделанному из крышки люка корабля времен второй мировой войны, вытащил револьвер тридцать восьмого калибра из банного халата и положил его перед портативным цветным телевизором «Сони». По телевизору передавали соревнования по борьбе из Нью-Джерси. Он сел в директорское кресло, по задней спинке которого шла потрескавшаяся позолоченная надпись «Сесил Б. де Милл».
Джо уже собирался запустить руки в глубины еще влажной сумки из непромокаемой ткани с добычей от Тукермана, которую ему принес Саймон час назад, когда шум за окном заставил его замереть. Одной рукой он отключил звук телевизора, другой потянулся к револьверу. Единственное окно в комнате Даг занавесил армейским одеялом, чтобы с улицы не было видно света. На окне стояли решетки, и по периметру была установлена сигнализация, но кого это остановит в наши дни? Как окно, так и стальная дверь выходили в боковой садик, заросший густой травой. Ну а трава тем более не послужит препятствием для проникновения.
По телевизору прошел треск электрического разряда. Даг с облегчением вздохнул. Ничего там нет снаружи, кроме дождя и чудовищного ветра. Дождь будет полезен для окна. Двенадцать лет магазину, а Даг ни разу не мыл окно.
На экране телевизора сержант Слотер лез через канаты на ринг для участия в главной схватке вечера. Болельщики ревели от восторга. Они размахивали американскими флагами и улюлюкали его слоноподобному противнику Айрону Шейху, который уже был на ринге. Шейх не оказал ему ни малейшего почтения, этот иранец был испорчен до мозга костей. Шейх презирал противника, болельщиков, судью и весь мир. Разъяренно-чудовищный, в своих черных очках и военно-морской пилотке, Слотер с угрозой замахнулся офицерской тростью на своего бритоголового противника — секунданты едва его удержали. Этот иранец мог засунуть голову между своих ног, поцеловать задницу и сказать ей прощай.
Антикварный магазин Джо Д'Агоста был в пятнадцати минутах езды от Манхэттена, в квартале Куинз Астории, прозванном «Маленькими Афинами» из-за засилия греческого населения. Раньше вплоть до 50-х годов, когда эмиграционные законы перестали быть такими строгими и эмигрантам из Южной Европы разрешили въезд в страну, здесь жили итальянцы в аккуратненьких на две семьи домиках. Астория стала самым крупным греческим городом за пределами Греции, местом, где греки могли прожить всю жизнь, не зная ни слова по-английски. Здесь магазины торговали иконами в золотых окладах, живописными платками с острова Крит и бледно-голубыми коболи, четками. Здесь в ресторанчиках не было меню, а посетители заказывали то, что видели на мармите. Здесь на витринах мясного рынка выставлялись овечьи головы, мертвыми глазами смотрящие на оживленные улицы квартала.