Гайджин
Шрифт:
В прошлом Саймон приезжал на север во время зимнего серфинга понаблюдать за работой профессионалов во время Гавайского кубка мира или Дюк Каханомоку Классик. Каждый раз труба тянула его, как магнитом, но всегда он был всего лишь зрителем. Однажды он видел, как попробовала девушка и была буквально сметена. Пожарный вытащил ее из воды окровавленную и без сознания. Что больше всего поразило воображение Саймона — это ее доска для серфинга, которую выбросило на берег с глубокими уродливыми царапинами, оставленными острыми, как бритва, кораллами, скрывающимися под водой.
И сегодня труба выглядела ничуть не менее зловещей, чем в тот день, когда произошел несчастный случай с девушкой.
Наплевать и забыть. Сосредоточиться. Не психовать.
У подножия скалы он спустился на уклон, служащий как бы скатом, ведущим на пляж. Пять или шесть человек стояли на уклоне, жертвуя своей одеждой ради того, чтобы поближе увидеть трубу. У двоих были доски, но Саймон, взглянув на них, мог точно сказать, что никто в воду не собирался. Может быть, даже вчера эти ребята были ого-го какими серферами. Но сегодня им пришлось столкнуться с чем-то таким, что смутило их души.
На несколько секунд Саймона охватила тревога. Ближе к своему концу труба выглядела подавляюще. Непреодолимо. И оглушающе. Некоторые на уклоне зажали уши обеими руками. Они стояли там с облепленными мокрыми волосами головами, лицами, блестящими от соленой морской воды, и руками, зажимающими уши, похожие на тех обезьянок, которые ничего не хотели слышать.
Он вошел в поток. Прошел вброд как можно дальше в море, потом лег животом вниз на доску и, гребя руками, направил свою доску к «линии», месту на воде, откуда можно было войти в трубу. Ярость океана поразила его. Он начал сражаться с ней с самого начала, сражаться, чтобы его не утянуло в море. Он справился с этим, не дал утянуть свою доску в ложном направлении. Теперь он владел ситуацией. Он был готов.
Он стоял на доске, достигнув идеального равновесия, управляя ею своими ногами, как он это делал уже тысячу раз, и вот, наконец, «линия», он плавно втекает в трубу — восторг не передать словами — ощущение скорости, которое он раньше никогда не испытывал. Быстрый взгляд налево. Труба вздымалась, уходя из поля зрения, пугающая стена воды, тонны ее уже над его головой, они уже сходятся над ним — жуткое зрелище. Теперь уже слишком поздно что-либо предпринимать — только вперед, вперед навстречу опасности.
Солнечный свет становился все менее ярким, угасал — и вдруг Саймон оказался в темноте; он был в трубе из воды, полностью ею окружен, стремительно летя по проходу, который через секунду сожмет его в своих объятиях. Зажат со всех сторон водой, и только несколько секунд, чтобы выбраться через сужающееся пространство. Саймон визжал от охватившего его восторга. Он был внутри трубы и еще никогда в своей жизни не испытывал такого полного счастья.
Он согнул колени и вытянул руки в стороны. Для того, чтобы держать равновесие. Дневного света не было. Он сосредоточился на солнечном пятне где-то впереди и выше над ним. Невероятно, как быстро сужалась труба. Стало еще темнее. Паника.
Волна захлестнула его с ужасающей быстротой, сбила с доски и с силой втолкнула его в удушающую, колющую тысячей песчинок стихию подводной песчаной бури. Он перевернулся и попытался протереть глаза. Перед ним была только кромешная тьма. Он испытал приступ ужаса — и бросился выбираться из этой ревущей воды и смертоносного песка; в рывке, в который он вложил всю свою силу, он попытался достигнуть поверхности воды, того, что, он надеялся, просил и умолял Бога, должно было быть поверхностью воды. Но труба была неумолима, неутомима и безжалостна; она скорее распнет его, нежели выпустит из своих объятий. Она тянула,
Потом он почувствовал, как его потянуло под водой куда-то со скоростью пули, он не смог удержаться от крика, когда острые, как бритва, кораллы рванули его тело и сломали обе ноги. В последние секунды своего сознания он вдруг понял пугающую правду: его жизнь больше ему не принадлежит. Он проиграл в первый раз в жизни и, осознав это, Саймон вверил себя бурлящему морю и буйному ужасу морской воды, называвшейся Банзай Трубой.
В июле следующего года Саймон сидел на деревянном стуле на аэрарии дома, расположенного на вершине горы Маунт-Танталус. Пара металлических костылей покоилась на столе рядом с ним. Второй день он уже в этом доме, а все еще не встретился с человеком, которому он принадлежал. Друг его матери, единственное, что он о нем знал, и, судя по всему, у друга было не так уж много «капусты». Дом был в стиле ранчо, одноэтажным, построенным из кирпича, красного дерева и стекла. Комнаты в японском и западном стилях: с резьбой по тику, лакированными столиками, шелковыми свитками, рисунками в стиле Пикассо и клавесином. Циновки на полу и раздвижные двери из рисовой бумаги.
Ни одной фотографии или портрета владельца. Абсолютно ничего, что могло бы дать представление, как он выглядит. Ни жены, ни детей, ни родственников. Только один-единственный слуга-японец, который приходил и уходил по своему усмотрению. В конце концов Алекс сказала Саймону, что хозяин — японец, но это было все, что она сказала. Саймон скоро с ним встретится, и тогда все прояснится.
Маунт-Танталус был самым высоким местом в Гонолулу и одним из самых привилегированных его районов. Район людей при деньгах, как сказала Алекс. Прибежище тех, кто владел Гавайями. Того типа людей, которые сидят, развалившись, и шепчут, потому что, как она говорила, они уверены в том, что ты подашься вперед и будешь ловить каждое их слово. Танталус находился всего в часе езды от центра Гонолулу, но до вчерашнего дня Саймон никогда не бывал здесь. Веселенькое местечко, особенно если ты ищешь, где бы поскучать.
Старый добрый Танталус! Гаражи на четыре машины, ухоженные лужайки, таблички «нет прохода» — и все прячется в тропической зелени гигантских филодендронов и папоротников. Зато нет магазинов, кинотеатров, химчисток и газетных киосков. Тоска. Но не надо столько критики, как говорила Алекс, Танталус был достаточно прохладным и влажным местом, чтобы здесь можно было выращивать розы, единственное место на Оаху, где можно было заниматься этим. К тому же здесь можно было походить по лесным тропинкам и пособирать плоды гуава и пассифрута. Саймон сказал, что это действительно классно, если можешь ходить, а так как он не может, то ничего в этом классного и нет. Теперь он нуждался в костылях, инвалидном кресле и скрепах для ног. По утверждению докторов, его ноги могли стать немножко посильнее, но немножко. Ему придется носить эти скрепы до конца жизни.
Труба не убила его. Хотя можно сказать, что убила. Она лишила его ног, его быстрых колес, навсегда покончив с ним как со спортсменом. Были и другие раны: сломанная рука, сломанные ребра, страшные порезы о коралл, инфекция от ядовитых морских ежей. Но ничто не могло сравниться с тем, что произошло с ногами. Обе были переломаны и буквально искромсаны. Несколько месяцев Саймону пришлось провести в гипсе, а когда его сняли, он взглянул на свои ноги и заплакал. Они ссохлись до костей, ноги, которые когда-то были, как крылья орла, которые когда-то носили его, как по воздуху, и слушались его во всем. От одних только шрамов на них его мутило. Все зажило на нем, кроме ног, и доктора утверждали, что надеяться на что-либо бесполезно.