Гавань измены
Шрифт:
Он перекинулся парой слов с мистером Алленом, а затем, уже садясь вместе с Хайрабедяном в ожидавшую их гичку, увидел Стивена и Мартина. Задумчивое и сосредоточенное лицо Джека расплылось в улыбке, и он крикнул:
— Доктор, я собираюсь на берег. Не желаете ли присоединиться? — и, видя, как Стивен посмотрел на своего соседа, продолжил: — Мы можем освободить место и для мистера Мартина, сев поплотнее.
— Подумать только, через пять или десять минут я ступлю на берег Африки, — произнес Мартин, когда мощные гребки понесли
— С огорчением вынужден вас разочаровать, — уточнил Джек, — но, боюсь, то, что вы видите впереди — это уже Азия, а Африка немного правее.
— Азия — да это во сто крат лучше! — воскликнул Мартин и от души расхохотался.
Он всё ещё продолжал смеяться, когда шлюпка носом зарылась в азиатские пески. «Неуклюжий» Дэвис, сидящий на носовом весле, бросил сходни, чтобы на сверкающие сапоги капитана не попало ни капли, и простер любезность аж до того, что подал Стивену и Мартину свою грубую, волосатую руку, когда те неловко спускались в безнадежно сухопутной манере.
Немного поодаль от моря песок сменился на жесткую, неровную и дурно пахнущую грязь, а грязь — на дюны. Когда они добрались до дюн, те полностью закрыли ветер, и их окутал поднимавшийся от земли жар, а с ним и полчища назойливых черных, жирных и мохнатых мух, садящихся на лица, заползающих в рукава и под воротники. На повороте тропинки они встретили коренастого широкоплечего янычара с длинными руками, свисающими до колен, который отсалютовал в турецкой манере, а потом просто стоял, уставившись на Джека и его челенк с выражением явного испуга на крупном, зеленовато-желтом лице, возможно, самом уродливом во всем мусульманском мире.
— Это и есть одабаши, — сказал Хайрабедян.
— Понятно, — ответил Джек и отсалютовал в ответ, но его визави, видимо, нечего было сказать, и поскольку существовала надежда, что и мухи, и жара уменьшатся на вершине холма, Джек спокойно пошел дальше. Он не прошел и пяти ярдов, когда одабаши снова подскочил к нему, корявая фигура чуть не переламывалась от поклонов, а резкий голос был полон почтения и озабоченности.
— Он просит вас пройти через главные ворота, чтобы одабаши мог выстроить почетный караул и трубачей, — перевел Хайрабедян. — Просит вас войти и немного отдохнуть в тени.
— Я ему благодарен, но скажите, что у меня мало времени, и я не могу ни на шаг изменить маршрут, — ответил Джек. — Черт бы побрал этих мух!
Несчастный одабаши явно разрывался между страхом рассердить человека со столь высокой наградой, как капитан Обри, и страхом перед Мурад-беем: в этих муках турок что-то бессвязно лепетал, но из всех его обрывочных замечаний и оправданий стало ясно одно — одабаши не собирался брать на себя ответственность и беспокоить своего командира. Бей отдал строгий приказ, что его нельзя беспокоить, сказал одабаши, а первая обязанность солдата — послушание.
— Вот дурень, — произнес Джек, попав в
Они теперь поднимались на холм из засохшей грязи, на котором стояла крепость, и как только дюны оказались с подветренной стороны, мух стало меньше, однако жара усилилась.
— Ты сильно побагровел, — обеспокоился Стивен. — Тебе следует снять этот плотный мундир и ослабить шейный платок. Тяжелые, тучные особи подвержены судорогам, которые могут вызвать апоплексию и даже гиперемию.
— Я буду в полном порядке, как только окажусь в седле и поскачу, — сказал Джек, сильно не желавший потревожить идеальный узел своего галстука. — Вот и он, достопочтенный эфенди, благослови его Господь.
Они приближались к расположенному к востоку от форта лагерю, к этому времени начавшему отбрасывать на уходящий вниз склон внушительную синеватую тень. На ближней стороне лагеря на фоне табуна вьючных животных и палаток уже можно было разглядеть Аббаса с несколькими лошадьми и конюхами.
Эфенди выслал им навстречу мальчишку: юношу красивого, стройного и изящного как серна, который с обаятельной улыбкой их поприветствовал, сообщил, что будет провожатым по дороге в Катию, и повел через ряды палаток, сплетенных из тамарисковых веток хижин и аккуратных рядов лежащих надменных верблюдов, невозмутимых как кошки.
— Верблюды! Это же верблюды! — воскликнул Мартин. — Без сомнения, прямо-таки библейский ковчег.
Его единственный глаз сверкал от восторга, и, несмотря на мух и гнетущую жару, намного хуже переносимую теми, кто только что прибыл с моря, его лицо излучало чистое счастье, составив яркий контраст с апатичными физиономиями лежавших в тени погонщиков верблюдов, на вид — едва живых.
А вот лошадей переполняла энергия: три очаровательных арабских скакуна - два весьма изящных гнедых жеребца и кобыла почти шестнадцати ладоней в холке. Все трое гарцевали, как будто пребывали в приятном ожидании.
Кобыла была одним из самых красивых существ, что Джек когда-либо видел: замечательной золотистой масти, с благородно посаженной головой и огромными блестящими глазами. Он мгновенно преисполнился к ней симпатией, да и она со своей стороны тоже оказалась не против познакомиться: насторожила маленькие точеные уши и проявила самый искренний интерес, когда Джек поинтересовался, как у неё дела.
— Мистер Хайрабедян, — произнес он, поглаживая ей шею, — сообщите эфенди, что я восхищаюсь его вкусом. Какая удивительная, просто невероятной красоты кобыла! А затем скажите ему обо всех приготовлениях, что мы сделали для высадки людей на берег. Экипажу следует ждать здесь моего возвращения, что случится, надеюсь, вскоре после захода солнца. И чтобы мы могли незамедлительно тронуться, к тому времени палатки должны быть свернуты, фонари подготовлены, животные напоены, а все матросы накормлены.