Гашек
Шрифт:
Из обширной корреспонденции мы приведем лишь первое письмо, из которого видна вся сложность положения Гашека.
«После того письма, которое я получил лишь сегодня, потому что хожу писать фельетоны только раз в неделю, обещаю тебе стать порядочным человеком. Это будет первое обещание, которое я исполню, и, прошу тебя, помоги мне, если ты обладаешь достаточным влиянием, найти какое-нибудь, хотя бы самое скромное место. Пить брошу совершенно, что не так трудно сделать, поскольку в России я за все годы службы у большевиков ни разу не пил. Не думай, Ярмилка, что я тебя не любил. Я люблю тебя по-прежнему. Как произошло все то, о чем ты пишешь, — это парадокс судьбы. Такова уж проклятая кривая моей жизни. Сегодня впервые поверь мне. То, что я тебе не отвечал, и для меня самого загадка. Хотел написать,
Митя, который признает себя побежденным, или конец бродяги».
Сначала он бережет Ярмилу, не хочет ее компрометировать, делает перед ней вид, будто бежал из России. После нескольких дружеских встреч Ярмила становится его близкой доверенной. Он признается ей, что его преследуют тайные агенты, что получил повестку в суд, очевидно, по обвинению в двоеженстве, что простудился на первомайском митинге. В другой раз упоминает, что пражская обстановка дурно действует на его здоровье и он вместе с художником Панушкой ищет дачу в окрестностях Ондржейова; в мае сообщает, что договорился о даче близ Мельника. В июне жалуется: замучили приступы лихорадки.
Во время одного из свиданий происходит встреча с сыном. Гашек знакомится с девятилетним Ришей, чье изображение носил в медальоне все время пребывания в России. Он робко гладит мальчика по голове и обращается к нему на «вы». Только через месяц мальчик узнает, что «пан редактор из „Трибуны“, с которым мама его познакомила, — его отец, хотя дома ему говорили, будто отец погиб в России. Матери и теперь приходится взять с него слово, что он никому об этой встрече не скажет.
Во время каникул, когда «пан редактор» приехал к ним, мальчик видит, что отец милый, остроумный и занятный человек. Он умеет рассказывать о чем угодно. Принес ему книгу «Трое мужчин и акула» и написал на ней простое посвящение: «Дорогому сыну. Ярослав Гашек».
Но это была последняя встреча Риши с отцом.
С момента возвращения в Прагу Гашек снова стал прежним бродягой и завсегдатаем богемного кружка. Вскоре он переселяется из гостиницы «Нептун» в квартиру на Жижкове. Здесь Шура не поладила с хозяйкой, при первой же задержке платы за жилье их выставляют на улицу. В самую безвыходную минуту помогает товарищ, бывший анархист и контрабандист Франта Сауэр. Он дает им пристанище в своей квартире на Жижкова (Еронимова улица, д. № 3).
Теперь Гашек делает только то, что доставляет ему удовольствие. Каждое утро ходит на жижковский рынок за покупками. Обут в шлепанцы, ворот — нараспашку, на голове — старая шляпа. Бабки на базаре начинали улыбаться, едва завидев его корзину. Пан писатель для каждого находил доброе слово, покупал и подгнившие овощи — лишь бы продавец не остался в убытке. Потом заскакивал в трактирчик на рюмку водки и садился писать или вместе со своим квартирохозяином Франтой Сауэром отправлялся но издательским делам.
Открывается последняя, заключительная глава творческой деятельности Гашека. Вдвоем с Сауэром они организуют собственное издательство и выпускают в нем книгу «Трое мужчин и акула». Другая книжка должна выйти в типографии «Трибуны». Однако сотрудничество с «Трибуной» нужно чем-то оплатить. Публика во что бы то ни стало желает услышать рассказ очевидца о зверствах красных комиссаров. После увольнения из кабаре Гашек продолжает серию своих «исповедей» и публикует их под названием «Комендант города Бугульмы».
Вместо изображения террора мы находим тут кроткое, иронически-юмористическое повествование о неприятностях, которые автору — советскому коменданту города — доставил радикальный командир Тверского конного полка Ерохимов.
В рамках
«Долго, до самой ночи, обсуждали все „за“ и „против“, пока в конце концов не порешили, что Ерохимоп получит строгий выговор с предупреждением, а если такое еще хоть раз повторится — то и вышку.
В течение всего разбирательства Ерохимов спал.
Утром революционный трибунал Восточного фронта уехал. Прощаясь со мной, Агапов вновь иронически заметил: «Как волка ни корми, он все в лес глядит. Смотри, брат, если что — голова с плеч!
Я пожал всем руки».
Тут словно бы слились воедино жизненные наблюдения, характерные для ранних гашековских рассказов о героях из народа, с его богемным, военным и послевоенным опытом, что придает тексту необычайную внутреннюю насыщенность. Непритязательное с виду повествование раскрывает гуманистический смысл революции. В хаосе эпохи порой теряется незаметная, но решающая деталь — маленький человек, являющийся, однако, носителем ценностей, от которых зависит будущее всего человечества. Отсюда один лишь шаг до «Швейка».
Шовинистическая буржуазия, которая после провозглашения независимости Чехословакии надеется извлечь выгоду из выигранной борьбы и вновь поддается романтическим иллюзиям и милитаристской фразеологии, резко нападает на Гашека за его скептическую иронию. А выступлениями в кабаре и прежним образом жизни он вызвал неприязнь к себе и в представителях пролетарского искусства. Они не поняли гашековской мистификации и объявили его предателем революции. «Великий фигляр вернулся из России, — читаем мы в журнале „Кмен“ („Ствол“) [122] . — Ярослав Гашек, очутившись в прежней обстановке, снова стал таким же, как раньше, и убежден: что бы там ни было, а главное — балаган».
122
«Кмен» (1917—1922) — прогрессивный чешский литературно-художественный журнал, выходил сначала под редакцией Ф.Кс. Шальды, а затем — С.К. Неймана.
Вот тут-то и происходит переворот, разом изменивший жизнь Гашека и его положение в чешской культуре. Автор мистифицированных «исповедей» явно под влиянием своих богемных привычек был непроизвольно отождествлен с наиболее значительным собственным литературным созданием — с фигурой бравого солдата Швейка.
Безошибочным художественным чутьем он угадывает, что не может руководствоваться лишь падким до сенсации, но кратковременным интересом публики, а должен обрисовать судьбу чешского человека с момента убийства в Сараеве, когда началось историческое испытание национального духа и человеческих характеров.
На грани нужды, апатии и отчаяния, когда больше не хочется жить, последней его надеждой становится литературное детище — бравый солдат Швейк. Александра Львова вспоминает:
«Однажды в конце февраля они с Сауэром пришли домой в хорошем настроении. Смеялись, обнимались, и Ярослав объявил, что ему пришла в голову блестящая идея. Он будет писать о солдате Швейке. Я не знала, что он писал о Швейке еще до войны и во время ее. Он мне это сказал только теперь, но тут же заявил, что это будет нечто совсем иное, это будет настоящая литература. „Посмеюсь над всеми дураками, а заодно покажу, каков наш настоящий характер и на что мы способны“. Начали с того, что послали в трактир напротив, который назывался „У Шноров“, за пивом и порядком выпили. Все утро следующего дня проспали, а после обеда Ярослав начал писать. Сауэр ходил за пивом. Ярослав писал очень быстро, сразу начисто. Когда у него начинала болеть рука, диктовал Сауэру. При этом оба от души веселились и даже забыли про пиво. Писали целую ночь».