Гарпия с пропеллером
Шрифт:
С гордо поднятой головой Маркин удалился, а я осталась сидеть с раскрытым ртом. Все оставшиеся месяцы до увольнения я в ужасе вздрагивала, боясь, что меня и впрямь приставят к ангольцам, которые в те годы считались нашими братьями по оружию.
Придя от этих воспоминаний в хорошее расположение духа, я дошла до уродливой пятиэтажки, обнаружила нужную квартиру и позвонила.
– Вам кого? – спросил детский голосок.
– Соню, почтальона.
– Баба, – завопил ребенок, громыхая замком, – к тебе тетенька пришла!
Дверь распахнулась, я увидела крохотную прихожую и маленькую
– Вы ко мне? – настороженно поинтересовалась она. – С претензией? Пропало что? Журнал сперли?
– Что вы, – приветливо улыбнулась я, – просто хочу кое-что узнать.
– Идите на кухню, – велела Соня.
Я втиснулась в пятиметровое пространство и подавила тяжелый вздох. Это сейчас у нас огромный, двухэтажный кирпичный особняк и домработница с кухаркой, но большая часть моей жизни прошла в Медведкове, как раз на такой кухне, где между холодильником и крошечным столиком оставалось место лишь для одной табуретки. Как только не пытались мы с бабушкой увеличить свое жизненное пространство! Сначала оттащили «ЗИЛ» в прихожую, но тогда стало негде повесить вешалку. Поставили его в комнату и лишились сна. Старенький агрегат тарахтел так, что дрожали диван, стулья и буфет.
– Садитесь, – предложила Соня, вытаскивая из-под стола табуретку.
Я осторожно опустилась на колченогую скамеечку и решила сразу брать быка за рога.
– Меня зовут Лена Гладышева.
– Соня, – ответила почтальонша.
– Вчера вечером, около восьми, вы разносили почту?
– А как же! Два раза в день положено, – кивнула Соня, – я аккуратно разложила.
– Откуда вы взяли конверт с долларами?
Соня покраснела так, что губы ее слились по цвету со щеками.
– Какой конверт? – прозаикалась она. – Я ничего не знаю!
Я пару секунд молча смотрела на нее, потом вынула кошелек, вытащила сто долларов и тихо сказала:
– Сонечка, вы не сделали ничего плохого, мне просто надо знать, кто вручил вам деньги.
Почтальонша уставилась на зеленую купюру, потом тоже очень тихо спросила:
– Это мне?
– Да, – кивнула я, – если расскажете, как было дело.
– Не знаю, деньги-то какие огромные, – покачала головой Соня, – я так объясню, бесплатно. Муж ваш постарался.
– Да ну? – фальшиво изумилась я. – Давайте-ка поподробней!
Соня облокотилась на подоконник и начала рассказ. Вчера она подошла к подъезду, где живет Ленка, около половины восьмого, но не успела открыть тяжелую дверь, как была остановлена мужчиной.
– Вы почтальон? – спросил он.
Соня кивнула.
– Сделайте одолжение, – попросил мужик, – положите в ящик сто двадцатой квартиры этот конверт.
Почтальонша испугалась:
– Ни за что. Мало ли чего там внутри!
– Да вы не пугайтесь, – улыбнулся мужик, – там всего лишь деньги.
Он раскрыл конверт, и Соня увидела доллары.
– Жена моя бывшая там живет, – грустно объяснил он, – ушла, дверью хлопнула и сына забрала. Гордая слишком, алименты не берет. Пытался ей деньги давать, назад швыряет. Вот, думаю, конверт придется ей принять, ну не станет же его в подъезде бросать.
Честно говоря, объяснение выглядело
– И как этот мужчина выглядел?
Соня наморщила лоб.
– Да обычно, в куртке такой черной и брюках.
– Лицо помните?
Она насупилась:
– Волосы темные, вьются слегка, длинные, уши прикрывают.
Я почувствовала легкий озноб. Олег тоже был темноволосым, и волосы у него вились, но не мелкими кудряшками, а лежали красивой волной. И он любил, когда пряди спускались ниже мочек. Балетные часто носят длинные волосы, но у Олега имелась на то особая причина. На виске у него было родимое пятно. Приятель стеснялся отметины и, как мог, прикрывал ее.
– Глаза карие, – перечисляла Соня, – большие такие, под ними синяки. Я еще подумала, на больного похож!
Мне стало нехорошо. Темные круги под глазами у Олега были с детства. Его бабушка в свое время обежала чуть ли не всех московских педиатров, требуя от них ответа на вопрос, почему у ее внука такой болезненный вид. Но медики только качали головой. Никаких недугов у Олега не было, с нагрузкой в балетном училище он справлялся легко, даже насморк не цеплялся к Гладышеву. Вся Москва в метро чихала и кашляла, а он спокойно ходил без шапки в самый сильный мороз. Просто у него была очень тонкая кожа вокруг глаз, вот сосуды и просвечивали. Кстати, в подростковом возрасте предприимчивый Гладышев часто пользовался этим обстоятельством. Приходил домой и валился на диван с книжкой, но тут, как правило, появлялась бабушка и, потряхивая поводком, говорила:
– Олежек, Кара хочет гулять!
Гладышев откладывал томик, тяжело вздыхал и уныло отвечал:
– Сейчас, бусенька, только дух переведу, что-то голова кружится.
Старушка бросала взгляд на бледное лицо внука с огромными синяками под нижними веками и поспешно сама собиралась на улицу, приговаривая:
– Отдыхай, детка, ты и впрямь ужасно выглядишь!
– Куртка на нем была, – продолжала Соня, – черная, а может, темно-коричневая, кожаная. Я плохо разглядела, хоть перед подъездом горит фонарь, да вокруг-то темно, восемь вечера, февраль, самая ночь… Вроде джинсы у него еще из-под нее виднелись.
Я молча слушала почтальоншу, пытаясь справиться с тревогой, змеей вползавшей в душу. Олег всегда предпочитал короткие куртки и джинсы любил больше любой другой одежды.
– Приятный такой мужчина, – продолжала Соня, – стройный, наверное, бывший военный.
– Отчего вы так решили? – удивилась я.
– А спину ровно держит, – пояснила она, – словно палку проглотил. Сейчас все скрюченные да скособоченные ходят, а этот прямой, будто накрахмаленный, и голова как на подносе, подбородком вверх. Видать, себе цену знает! Ну чего? Похож на вашего бывшего? Что же вы от такого симпатичного мужика ушли, да и при деньгах он, очевидно! Вот бы мне такой попался!