Гарнизон в осаде
Шрифт:
– С турком слишком близко оказался, палашом было не замахнуться,– ответил Лапин. – Пистолеты и у него, и у меня были разряжены, дрались, чем попало.
– Вы живы, значит, противник мёртв?
– Не могу знать, Ваше превосходительство. Я его из седла выкинул, а дальше следить было некогда.
– Зато его конь у Лапина в конюшне! – счёл нужным похвалить друга Звегливцев.
– Молодец, поручик! – кивнул генерал и, повторив, что наутро нужно быть готовыми к встрече с врагом, попрощался.
Поутру с атакой на укреплённые редуты туркам не повезло.
Пили молча, не чокаясь.
Глава 7
Милка помогала накрывать на стол, робко поглядывая на Звегливцева, он улыбнулся ей печально и опустил голову. На выходе из гостиной она задержалась на пороге, встала, прислонившись к косяку, не отрывала глаз от офицера. Граф Звегливцев, обернувшись случайно, увидел её, посидел, вертя в руке стакан со спиртом, оглянулся ещё раз, другой, обвёл взглядом товарищей – они сидели, склонившись, уставившись в стол, словно боялись, что подымут глаза и снова уткнутся взглядом в груду окровавленных тел. И он поставил стакан, направился к девице.
– Ты из-за чего плачешь?
– Страшно… Турки придут сюда?
– Мы не позволим. Знаешь, скольких я сегодня на тот свет отправил? Девятерых!
– Правда?
Булгарка подняла восторженные глаза – очаровательные тёмно-карие глаза смотрели на драгунского поручика по-детски доверчиво и восхищённо! Такая преданность в её взгляде! Фёдор взял девушку за плечи, потянул вглубь неосвещённого коридора, подальше от любопытных взоров.
– Боишься турок?
– Боюсь… – прошептала она, всхлипнула и прижалась к широкой груди графа, как маленький ребёнок прижимается к родителям, когда ищет защиты.
– А меня?.. – спросил он, приподнимая её подбородок, заглядывая девице в глаза, и осёкся, словно поперхнулся. Товарищи хором внушали, что Милка влюблена в него, да поручик и сам это видел, и захотелось услышать, что она чувствует, но язык не повернулся, чтоб прямо спросить, смог вымолвить только. – Меня боишься?
– Нет! …Я боюсь, чтобы тебя не убили! – пролепетала она.
По коридору медленно плёлся Алсуфьев, еле передвигавший ноги, он почти висел на своём денщике, который бережно то ли вёл то ли нёс хозяина, приговаривая «Шажок, другой… ещё шажок…». Звегливцев спросил:
– Вам помочь?
Штабс-капитан остановился, посмотрел на молодого графа и красавицу, вцепившуюся в него, отрицательно покачал головой:
– Не могу в комнате… лежать не могу – задыхаюсь… когда стою, сижу, хоть дышать могу… Лучше со всеми… – пожаловался, объяснился и дал совет. – Спешите жить, поручик!.. Спешите, не откладывайте на
Звегливцев наклонился к Милке, взволнованно спросил:
– Так не боишься меня, а пойдёшь?.. Ко мне пойдёшь?
Та кивнула согласно, улыбнулась робко, доверчиво. Фёдор подхватил девушку на руки, она обняла, уткнулась в его щёку, коснулась своими губами… Алсуфьев, оглянувшись, увидел, что граф-богатырь поднимается по лестнице и несёт Милку, что прижимает голову к его плечу.
– Слава Богу… Хоть одному повезло… – пробормотал он. – Что ж, Звегливцев заслужил награду…
Глава 8
С утра ждали нападения. Генерал-майор Ралль объехал редуты, побывал на кронверке, на блокгаузе. Нагель и Куприянов с самого утра были около северного вала, выезжали время от времени на возвышенность. Казаки сообщали, что в лагере визиря шумно: видать, празднуют вчерашнюю победу, делят трофеи, а приготовлений к атаке незаметно. И генералы перебрались в город, устроились на крыше крайнего дома. Тревожное ожидание продолжалось. Речка запружена, перед насыпью уже создано озеро, через которое неприятель вряд ли пройдёт.
Ночью из драгун в карауле стоял эскадрон Каплева, он сейчас отдыхал, Лужницкий стоял на южном валу, а перед северным те же два эскадрона, что вчера сражались. Звегливцев и Лапин сегодня командовали полуэскадронами, заменяя штабс-капитанов: раненого Алсуфьева и Рейнскампфа, который, в свою очередь, сейчас был за капитана. Пока было тихо, расположились на траве, на камнях, лошадям позволили пощипать траву. Все были хмурыми. Лишь граф Звегливцев, отрешённый от действительности, светился, как солнце, выглянувшее в просвет меж чёрных туч. На него оборачивались с завистью и хмыкали многозначительно. Как иначе, если его счастливая физиономия притягивала к себе взоры? Один, второй поинтересовался: мол, как, поручик, ночь прошла? Не утомился?
– Отстаньте! – огрызался он.
– Граф, ну что злитесь? Мы ж рады за Вас! Я вот заснуть не мог, перед глазами пехотный изрубленный полк был… – объяснял Вахрушев. – Хоть бы Вы поделились, от тягостных мыслей отвлекли.
Звегливцев изо всех сил старался быть столь же мрачным, как и товарищи, но не получалось! Он отошёл в сторону, прилёг на траву, смежив ресницы, чтоб не видеть ничего, кроме полоски голубого неба. Однако Лапин не дал помечтать.
– Что, не выспался, граф? – спросил он, присаживаясь рядом.
– Лапин! И ты туда же! – процедил Фёдор сквозь зубы. – Хоть ты-то бы не приставал!
– Да я ж не ёрничаю… А куда ты от шуток товарищей денешься? Не помнишь, сколько острот мне пришлось выслушать до и после свадьбы? Сейчас – твоя очередь.
– Я в твой адрес ни одной похабной шуточки не отпустил!
– И я ничего похабного не говорю.
– Да понимаю я, понимаю… Но это – моё и только моё! Неужель я должен делиться сокровенным, чтоб другим поднять настроение?
– Считай, что завидуют, и прости.