Гарибальди
Шрифт:
Как пишет Энгельс, «в лице Гарибальди Италия имела героя античного склада, способного творить чудеса и творившего чудеса. С тысячью партизан он перевернул вверх дном Неаполитанское королевство, фактически объединил Италию, разорвал искусственную сеть бонапартистской политики. Италия была свободна и по существу объединена, — но не происками Луи Наполеона, а революцией» [45] .
Вот как характеризовал бонапартистскую политику в Италии англичанин Коуэн (на лондонском «Митинге в честь Гарибальди», созванном двумя годами позже, в сентябре 1862 года): «Луи Бонапарту никогда не
45
К. Маркс и Ф. Энгельс.Соч., т. XVI, ч. 1, стр. 461.
Такая федерация монархий, тесно связанная родственными узами с домом Бонапарта, вдохновляемая из Рима реакционным папой, ничуть не улыбалась Гарибальди. Сильно повлияли на позицию Гарибальди в 1860 году непримиримые «мадзинисты», представители «партии действия» — Криспи, Фабрици и особенно Розалино Пило. Пило горячо доказывал Гарибальди, что освобождение итальянского народа надо начать с юга, с Сицилии, где господствовал деспотический режим неаполитанского короля Франциска II Бурбона, где крестьянство было особенно угнетено, находилось в вечной нужде и готово было восстать с оружием в руках.
Вот что писал по этому поводу Пило Гарибальди:
«Глубокоуважаемый генерал! Через посредство нашего друга Бертани я поставил вас в известность, что в Сицилии есть вполне конкретные возможности. Мы получили очень важное письмо, убедившее нас в твердом решении палермцев покончить с угнетающим их деспотизмом. Судя по вашим последним воззваниям, вы убеждены, что единственным исходом является вооружение народа, что народ должен собственными силами избавиться от иностранцев. Генерал, в наших силах сделать так, чтобы интересы Италии не были принесены в жертву «лисьей политике хитростей». Дайте согласие, и можете быть уверены, что весь юг Италии восстанет с криком: «Единение и свобода»!
Розалино Пило»
Гарибальди ответил следующим письмом:
«Я не остановлюсь ни перед каким предприятием, как бы рискованно оно ни было, лишь бы бороться с врагами нашей страны. Но в настоящее время я не нахожу удобным начинать революционное движение, даже если бы оно имело много шансов на успех… Надо ждать, пока итальянский народ не убедится в бесполезности дипломатических интриг доктринеров. Только тогда наступит подходящий момент для действия…
Дж. Гарибальди»
Но Розалино Пило не удовлетворился этим ответом и в новом письме продолжал настойчиво убеждать Гарибальди. Наконец, добыв при содействии Мадзини некоторые средства, Розалино и его товарищи снарядили небольшое судно, нагрузили его оружием и 9 апреля высадились в Мессине (Сицилия). Они приехали как раз вовремя: вся Сицилия была уже охвачена восстанием. Лоцман, приведший судно, уехал в Ливорно, а оттуда на пароходе в Геную и лично передал Гарибальди письмо Розалино Пило.
Вот что рассказывает этот лоцман:
«Меня представили генералу,
— Чем же объяснить, что в сегодняшней газете сообщается, что движение в Сицилии уже подавлено?
— Генерал, — ответил я. — всего несколько дней, как я оттуда приехал. Я считаю невозможным, чтобы Бурбон в такой короткий срок мог подавить восстание, которое с каждым днем ширится все больше и больше. Розалино и Коррао уехали из Мессины в Палермо, чтобы там поднять народ. В тот вечер, когда мы входили в пролив, Мессина и ее окрестности уже восстали. Теперь, генерал, нам нужно ваше имя и ваша рука, иначе все рухнет.
Гарибальди скрестил руки на груди. Качая головой, потупив взор, пробормотал: «Но Наполеон?.. Но Кавур?» Видно, он хорошо помнил уроки прошлого года. Он задумался, и мы все не осмеливались проронить ни слова. Затем он решительно повернулся к молодому человеку, сидевшему у стола:
— А вы все туда поедете?
— Конечно, генерал!
— Ладно, на сколько же человек я могу рассчитывать?
— Три или четыре тысячи.
— Нет… нет… излишних жертв мне не нужно… Лучше немного, но надежные… Несколько больше тысячи, этого достаточно…
Известие о том, что восстание уже началось, сильно взволновало Гарибальди. Несколько дней назад он дал в Турине слово своим друзьям и соратникам — Франческо Криспи и Нино Биксио — стать во главе сицилийской экспедиции. Они умоляли его сделать это во имя спасения несчастной родины, наконец во имя жалости к населению острова. Гарибальди согласился, но с одним условием: к моменту отъезда он должен быть уверен, что восстание на острове еще не подавлено. В отношении оружия и денег главные надежды возлагались на «Комитет миллиона ружей», располагавший некоторой суммой. В людях также недостатков не было. Несколько тысяч человек ожидали только знака Гарибальди, чтобы без размышления кинуться в огонь и воду.
Волонтеры стекались отовсюду. Все с нетерпением ожидали, когда Гарибальди назначит срок отплытия.
Наконец он произнес долгожданное «Andiamo!» («Едем!»).
В ночь на 5 мая на улицах Генуи царило необычайное оживление. На перекрестках скоплялись кучки горожан, шептавших друг другу: «Отправление сегодня ночью». Отряды неизвестных людей торопливо и молча маршировали по улицам Генуи. Все они направлялись к воротам Пила. Биксио с группой товарищей совершили нападение на пароходы торговой фирмы Рубаттино — «Пьемонт» и «Ломбардо», стоявшие в порту, и завладели ими. (Это «нападение» было инсценировано не без молчаливого согласия владельцев фирмы Рубаттино). В полночь появился сам Гарибальди в пончо и красной рубашке, в нахлобученном на лоб сомбреро, вооруженный револьвером, кинжалом и саблей. Он вышел на набережную Кварты, и его тотчас окружила толпа волонтеров.
С оружием дело обстояло плохо. В фонд «Миллиона ружей» успели заготовить всего тысячу пятьсот ружей. Гарибальди послал в Милан для принятия этого оружия доверенных товарищей. К их изумлению, двери арсенала охранялись королевскими карабинерами, которые не позволили взять ни одного ружья.
— Чье это распоряжение? — спросили делегаты Гарибальди.
— Председателя совета министров Кавура.
Чувствуя, что новая экспедиция Гарибальди вызовет неудовольствие в Европе и, в частности, у его хозяина — Наполеона, Кавур делал все, чтобы иметь доказательства его противодействия предприятию Гарибальди.