Гардемарины, вперед!
Шрифт:
Видимо, Бергер опять принял от спины Лестока только ему видимый сигнал, потому что вдруг боком, мелкими шажками начал обходить кресло сиятельного следователя, шаркая, приблизился к Белову и замер рядом с ним.
– Ну? – окрик, как щелчок кнута.
Бергер поспешно переступил с ноги на ногу, набрал в грудь воздуха:
– Я, ваше сиятельство… Обыск, ваше сиятельство… Не было бумаг! Де Брильи без сознания… Я в доме туда, сюда! Все перерыл. – Бергер отчаянно жестикулировал, и не из его бессвязной речи, а из пластичной игры рук и ног, которым отнюдь не мешало раненое
Этот полный самой бессовестной лжи и искренне сыгранного драматизма рассказ совершенно подорвал как физические, так и моральные силы Бергера. Ноги его странно обмякли, согнулись в коленях, щеки стали сизыми. Злорадно ожидая, что курляндец не устоит и по-детски сядет на корточки, Саша подумал: «Ну, каналья, сейчас я расскажу, как ты там делал обыск!»
Он уже сделал шаг вперед, чтобы Бергер понял, и боже избавь, не оперся об него своим тряпичным телом, и уже подыскивал гневные слова правды, как чей-то голос (неужели это был он сам?) твердо сказал:
– Ваше сиятельство, господин Бергер рассказал все совершенно правдиво. Де Брильи напал первый. Битва была жестокой. Бергер дрался как лев, он мог бы убить француза!
– Этого еще не хватало, – проворчал Лесток.
– Обливаясь кровью, ваше сиятельство, Бергер делал в доме обыск очень тщательно. Он не мог исполнить лучше вашего приказа, он сделал все, что было в человеческих силах.
– Что ж ты раньше молчал об этом? – насмешливо спросил Лесток.
– Я полагал, что это привилегия господина Бергера – рассказать о себе. Моя роль в этих событиях слишком ничтожна.
Лесток хмыкнул, откинулся в кресле, достал маленькую табакерку и стал неторопливо запихивать в ноздрю большого мясистого носа табак. Глаза его светились откровенной иронией, и Саша живо представил, как лейб-медик с такими вот ироническими глазами насмешничает со всем миром – азартно играет в карты, пьет, угодничает с дамами, кляузничает на всех императрице. Видно было, что он давно понял: бестужевских бумаг нет и не будет – и теперь забавлялся, глядя, как два плута выгораживают друг друга. По каким-то своим законам этикета человеческих отношений Лесток не только не осуждал Белова и Бергера за вранье, но даже признавал такое поведение единственно возможным, считая, что честность в данной ситуации была бы только помехой. И еще Лесток думал: «Нет, Шетарди, вам не удастся свалить на меня свои просчеты и ошибки! Я хотел одного – арестовать беглянку Ягужинскую, но агенты мои оказались жалкими трусами. И более, господа французы, я никаких интриг не затевал…»
Саша оглянулся, желая посмотреть, что выражает физиономия Бергера – удовлетворение, насмешку, благодарность? Лицо Бергера ничего не выражало. Глаза его раздвинулись, облегчив переносье, щеки поджались и покраснели. Он был спокоен.
В какой-то момент Саше стало смутно и пакостно, но он
Но видно, рано Саша успокоился и занялся анализом души своей. Лесток вдруг встал, запахнул золотистый халат и прошелся по комнате.
– Скоро в Москве будет еще один свидетель… – сказал он жестко, – сам Шетарди. А потому разговор наш не окончен. Вам известно, что такое дыба, юноша? – спросил он Сашу почти доброжелательно.
– За что, ваше сиятельство? – пролепетал тот.
– Я просто хочу, чтобы вы поняли важность предстоящего вам разговора. И ты тоже! – крикнул он злобно Бергеру. – Из Петербурга не выезжать!
Когда Саша выходил из комнаты, раздался неожиданный грохот, всхлип и все стихло. Нервы Бергера не выдержали, он упал в обморок.
В предрассветной мгле Саша дошел до дома. Друбарев не спал.
– Милый Лукьян Петрович, простите меня. Простите, что навлек беду на ваш дом. Простите, что… – У Саши не было сил продолжать, ком стоял в горле.
– Да будет тебе, – как-то буднично сказал Друбарев, поправляя ночной колпак и надевая халат. – Ты лучше скажи, как драгун от дома отвадить?
– Возьмите перо… бумагу…
Старик покорно исполнил Сашино приказание.
– …и пишите самым красивым почерком. «Ваша милость! – продиктовал Саша. – Я имею сделать вам чрезвычайно важное сообщение касательно событий, приключившихся с некими документами в июле сего года». Подписи не надо.
Рука Друбарева дрожала, и немало испортил он бумаги, прежде чем написал подобающим образом короткую записку.
– Письмо это, – продолжал Саша, – хоть подкупом, хоть обманом должно лечь на стол Бестужева сегодня… завтра… ну, одним словом, как можно быстрее. Иначе я погиб!
– Через час… нет, через два, а то уж больно рано, я буду у Замятина.
Саша провалился в сон. Спать… и не чувствовать ни страха, ни злобы, ни тоски, ни угрызений совести, и не дергайте меня за плечо, дайте наконец отдохнуть!
Саша открыл глаза. Рядом на стуле сидел Лядащев.
– Поздно же ты встаешь!
Саша сел, подтянул одеяло до подбородка.
– Я ночью у Лестока на допросе был, – сказал он, ожидая расспросов, но Лядащев ни о чем не спросил, посмотрел на Сашу задумчиво и коротко бросил:
– Бумаги давай.
– Какие бумаги? – опешил Саша.
– Не валяй дурака, Белов. Бестужевский архив у тебя, я знаю.
– Какой еще архив? С чего вы взяли? – прошептал Саша, пытаясь унять дрожь.
– Не будем играть в прятки.
Коротко и четко Лядащев пересказал разговор с Алешей у решетки усадьбы Черкасских.
– Одно письмо ты уже передал по назначению. А где другие?
Саша молчал, кусая губы.
– Спрятаны, – сказал он наконец.
– Где?
– В саду. Зарыты. Не здесь же мне их хранить! Вдруг обыск.