Ганнибал, сын Гамилькара
Шрифт:
Подобные речи Ганнибал произносил по нескольку раз на день: перед тяжеловооруженными, перед пращниками, перед погонщиками слонов, перед нумидийскими всадниками…
Надо сказать, что воины встречали полководца восторженно. На первый взгляд все обстояло благополучно. Но дело вот в чем: все ли в восторге? Нет ли инакомыслящих? Установить это очень и очень важно. И он установил: нет, не все одобряют поход на Рим. Одни страшатся голода, другие – холода, третьи – просто смерти ни за что ни про что…
На военном совете Ганнибал сказал обо всем этом откровенно, прямо, безо всякой утайки. Он говорил:
– Если
– Верно! – крикнул ибериец по имени Удорт. Он был богатырского роста, могучего телосложения и недюжинного ума человек. Брови его сурово срослись над переносицей, скулы были расставлены широко, а подбородок словно взят напрокат у кулачного бойца.
Ганнибал не ждал подобного выкрика от Удорта. Этот иберийский царек показал себя с самой лучшей стороны при взятии Сагунта. С ним приходилось считаться. Точнее, его слова, его страхи и сомнения следовало опровергнуть или согласиться с ним.
Ганнибал внешне был хладнокровен. А внутри у него все клокотало, точно вместо сердца вставили в грудь небольшой Везувий. Он сделал над собой усилие и улыбнулся. Улыбка получилась недоброй. Словно это был актер, вынужденный улыбаться, когда ему вовсе не до улыбки.
– Всего одно твое словечко, – сказал Ганнибал, – Но как оно сказано, Удорт? Ты, видно, всей душой против похода. Не смей отрицать этого! Я вижу тебя насквозь.
– Зачем тратить слова? – проворчал Удорт. – Я – против. И не только я один. И это ради твоего же блага.
– Допустим, допустим… Но что ты скажешь, если мы возьмем Рим и набьем свои сумы золотом? Что ты тогда скажешь, спрашиваю? Ошибся, скажешь? Не знал наперед, скажешь? А вместо словоблудия, может, ты, Удорт, помог бы делом, своим опытом? Я засомневаюсь, ты засомневаешься, он засомневается… – Ганнибал неопределенно указал рукою на угол зала, где было пусто. – Что тогда будет с нами? Ты об этом подумал?
– Подумал, Ганнибал.
– И что же?
– Ничего особенного. Солнце будет по-прежнему сиять, небеса – голубеть, а мы – жить. Что нам надо после Сагунта?
– После Сагунта? – Ганнибал крайне удивлен. – Да Рим попытается удавить нас… Запросто! И бровью не поведет. Проглотит, как змея лягушку.
– А зачем ему глотать?
– Этот вопрос надо задавать на Капитолии. Может, ты отправишься туда?
– Уволь, Ганнибал, я туда не ходок.
– Слышу разумную речь!
Ганнибал понимал и без Удорта, что по крайней мере половина высших военачальников разделяет сомнения Удорта. Из боязни. Из страха. Уж слишком трепещут они перед Римом…
Ганнибал подошел к мраморной колонне, подпер ее плечами, скрестил руки. Он, казалось, опасался, что колонна свалится. И вдруг резко шагнул вперед, рубанул рукою воздух, как мечом.
– Хорошо! – воскликнул он. – Вы выслушали меня, я понял кой-кого из вас. Вот что, Удорт: распусти своих воинов на зиму. Пусть идут к своим женам, приласкают их вновь, пусть испытают уют домашнего очага. А весною, скажем, в конце марта, чтобы все они были на своих местах! Беда тому, кто не явится, и в первую очередь
Ганнибал сдержал свое обещание: он распустил иберийцев по домам, взяв с них слово вовремя явиться в свои палатки. Он быстро собрался и выехал в Гадес, чтобы принести великую клятву великим богам…
– Рутта, – сказал Бармокар, – вот я. Пришел.
Молодая женщина вскинула глаза и вдруг удивилась: как, жив и невредим? А ведь пронесся слух… Слава богам, жив, здоров!
– Это я, – бормочет пращник.
– Еще один шрам?
Рутта встала из-за стола, подошла к солдату. Провела пальцами по его щекам. А он стоял, готовый расплакаться от радости.
– Да, – сказал он. – Один сагунтец бросился на меня из-за угла. Я едва увернулся. Если бы не успел – голова моя покатилась бы на землю.
– И тебя не было бы здесь, возле меня.
– Да, не было бы.
– Шрам очень грубый. Плохой был врачеватель…
– Нет, слишком тяжел оказался меч. И рука – тоже. Я сам подставил щеку.
– Бедненький мой, – пожалела Бармокара Рутта, не переставая поглаживать рубец. Она приподнялась на цыпочки, дотянулась до его уха. Что-то прошептала, похихикивая…
– Цел? – спросила она.
Он покраснел густо-густо, точно роза в саду богатого хозяина. Она чмокнула его в губы.
– Спасибо им, что главное оставили…
– Ты глупости болтаешь.
Рутта расхохоталась.
– Уйдем из этой харчевни, – сказала она.
– Куда?
Она взяла его за руку и потащила за собой. Он немного сопротивлялся. Ему было неудобно, что его ведет легкомысленная девица, словно быка, на виду у многих бездельников.
– Да иди же, – приказывала Рутта. – Ты будешь очень доволен.
– Куда тянешь? – выдавил он.
– Позабыл дорожку ко мне?
«Так это совсем недалеко отсюда», – подумал пращник. А вслух сказал:
– Рутта, я хотел бы купить вина…
– У меня его полно.
– Может, хлеба?
– Все есть. Все!
Она была столь нетерпелива, что он смутился. «Она похищает меня», – сказал он про себя.
– Похищаешь, Рутта…
– Разумеется. С вами только так и надо поступать.
Он окончательно смирился и пошел рядом с ней.
– Как ты тут жила? Скучала?