Ганнибал-Победитель
Шрифт:
— Очевидно, вы очень могущественны.
— У нас есть и другие жрецы. Гутуатры, например, ведают молениями, а ватесы — это прорицатели, которые узнают волю богов и говорят, как нам следует поступать. Есть ещё...
— Известно ли друидам, сколько лет может прожить человек?
— Восемьдесят один год.
— А до какого возраста живёт олень?
— До двухсот сорока трёх лет.
— А дрозд, сколько живёт он?
— Семьсот двадцать девять лет.
— А орёл?
— Две тысячи сто восемьдесят семь лет.
— А лосось?
— Шесть
— А тис?
— Девятнадцать тысяч шестьсот восемьдесят три года, это воистину так!
— Тогда ты наверняка сумеешь ответить и на последний мой вопрос о природе. До какого возраста доживёт наш мир?
— До пятидесяти шести тысяч сорока девяти лет.
Ганнибал вместе с военачальниками весело смеётся над сим дознанием. Раз так, кельты тоже начинают смеяться.
— А теперь я, Ганнибал Барка, хочу спросить, что ваша сторона имеет супротив царя Бранка?
Синхал не просто изображает Ганнибала. Он даже называет себя его именем. «К чему эта шутка?» — дивлюсь я, продолжая внимательно слушать.
— Он не желает сражаться с аллоброгами, — отвечает друид.
— Почему он должен сражаться?
— Аллоброги — наши враги. Они захватили часть нашей страны. Искалеченная страна — всё равно что искалеченный царь.
— Значит, если бы князь Сеговаг получил власть, он бы начал войну?
— Да! И победил бы! — восклицает друид. — Князю Сеговагу не терпится повести наши отряды против аллоброгов.
При упоминании о Сеговаге сидевший посередине кельт сначала расплылся в улыбке, а затем втянул в рот свой пышный ус и принялся сосать его. Я догадался, что он и есть князь.
— Ты у каваров единственный друид?
— Нет. Просто в этой распре я встал на сторону Сеговага.
— Почему Бранкориг не хочет воевать?
— Он очень боится, как бы его не ранили. Куда бы ни шёл, везде окружает себя кольцом воинов. В палатах у него ратники в каждом углу.
— Он что, трус?
— Бранкориг боится смещения с трона. Раненый царь — раненая страна, здоровый царь — здоровая страна. В прошлом году у нас был неурожай и падеж скота. Царь, и только он один, отвечает за благосостояние народа.
— А в этом году как было с урожаем?
— Хорошо. Поэтому сейчас самое время выступить против аллоброгов и покончить с их вторжениями на наши земли.
— Ты хочешь сказать, что раненого царя смещают?
— Да. Так у нас повелось исстари.
— В таком случае достаточно кому-нибудь проникнуть к царю, пырнуть его в бок или же отрубить руку-ногу, и ваша распря разрешится.
— Вот Бранкориг и окружает охраной себя самого и свой дом. Мы ведь могли бы поджечь палаты, чтобы царь заживо сгорел в них. Кельты не раз поступали так с негодящим царём.
— Оттого он и усилил охрану?
— Ну да.
— Чего вы просите от нас? Чтобы мы при встрече с царём Бранком ранили его?
— Вы могли бы убить его. Самое лучшее, если он вообще будет устранён.
— Кто же за это возьмётся? Мы люди благородные.
— Пускай кто-нибудь из младших начальников выскочит
— Может, поставим вашего воина среди наших солдат? Пускай он и совершит то, чего вы добиваетесь.
— Я спрошу у князя, — говорит друид.
И кельты усаживаются на коленях в кружок перед столом. Ганнибал делает нетерпеливый жест в сторону переводчиков у себя за спиной. Оба мгновенно подаются вперёд, дабы послушать, что там обсуждают кельты. Однако разобрать ничего не удаётся: послы говорят много, но очень тихо. Впрочем, совещание длится недолго, кельты встают и снова втискиваются на короткую скамью.
— И князь Сеговаг, и мы все считаем, что царя лучше будет умертвить одному из наших.
И тут происходит нечто драматическое и в высшей степени неожиданное. Ганнибал вскакивает на ноги. Какое-то мгновение он всматривается в сидящего напротив кельта, затем вдруг кидается к нему. Обеими руками схватив кельта за правое предплечье, Ганнибал стаскивает его со скамьи и изо всей силы трясёт, одновременно крича:
— Это ты князь Сеговаг!
Остальные послы, за исключением друида, тоже вскакивают и начинают бешено орать, готовые кинуться на нас. То, что они видят в следующее мгновение, пригвождает их к месту. Главнокомандующий угадал. Он действительно схватил Сеговага и теперь прижимает ладонь князя к столу. Мы не успеваем заметить удара — так быстро Ганнибал орудует коротким мечом.
Все не сводят глаз с лежащих на зелёной скатерти четырёх отрубленных пальцев.
— Синхал, позаботься о князе, — бросает Ганнибал.
Проворно дойдя до входа, он распахивает полог и кличет солдат, которые немедля наводняют палатку. Синхал достаёт бинты. Сеговаг воет от злости, его товарищи-заговорщики скрежещут зубами и плачут. От этого сюрприза их бросило в холод, и теперь послов бьёт озноб. Они трясутся в своём внезапном бессилии.
Я смотрю на Ганнибала. Лицо его вмиг стало неузнаваемо. Он постарел на десять, если не на пятнадцать лет. По нему скачут тени и пятна света, поскольку факельщики, поддавшись всеобщему настроению, сначала ринулись вперёд, затем отшатнулись в сторону. Ганнибал и сам почувствовал, что постарел, так как принялся обеими руками растирать лоб и щёки. Когда он отнял руки, то снова был молод. Ганнибал улыбнулся, лукаво и надменно.
— У тебя было больше всех золота на шее и на запястьях, — громко, чтоб все слышали, говорит он Сеговагу. — Кроме того, я увидел, что ты понимаешь греческую речь жреца.
Кельты, не скрывая своих чувств, стонут от горя и печали.
Ганнибал опять становится Ганнибалом-Победителем. Но я успел заметить в его лице и преступника и аристократа. Словно давая понять, что они не до конца сломлены, кельты принимаются рвать меха из высоких куч.
Ганнибал велит схватить послов. Лицо его недвижно, как стекло, как страшная маска цветного стекла, которую кладут карфагенянам в могилу, чтобы отпугивать демонов в царстве мёртвых. Кого отпугивать Ганнибалу? «И преступника и аристократа, — думаю я». Он относится терпимо только к Победителю и его деяниям.