Гангстеры

Эстергрен Клас

— Надеюсь только, что она не слишком молоденькая. А то станешь отцом и дедом одновременно.

Он покачал головой.

— Не принуждай меня. Прошу, любимая, не принуждай меня! — искренне взмолился Конни. Он не мог ничего рассказать, не мог объяснить, но смог произнести: «Не принуждай меня!» Может быть, это было объяснение в любви, такое же извращенное, как мучительные подсказки разума. Конни до последнего внушал себе, что эта фраза была воспринята именно так.

— Я был уверен, что они следят за мной, — сказал он. — Что они знают каждый мой шаг, и я, конечно, мог остаться на ночь у Аниты, но хотел вернуться сюда. Я соорудил массу приспособлений,

чтобы видеть, проникал ли кто-нибудь в контору, но вернувшись около полуночи, обнаружил все на своих местах. Позвонила Анита, чтобы проверить, в конторе ли я. Об этом я просил ее сам — чтобы она мне поверила. В конце концов, мы нашли своего рода баланс. Она поняла, что в моей жизни происходит что-то, о чем я не могу рассказать, и ей пришлось этим довольствоваться. Нам нужно было думать о Камилле.

В воскресенье они общались по телефону. Конни пытался дозвониться до Камиллы, но там все время было занято. Поговорив с Анитой, он узнал, что дочь «удручена», но не настолько расстроена, чтобы им следовало всерьез беспокоиться. У нее в гостях была подруга, с которой Камилла собиралась приготовить обед, а затем пойти в кино. Что они и сделали. Позже подруга подтвердила это. Она прекрасно знала о ситуации, в которой оказалась Камилла, но не заметила ничего «подозрительного» — ничего, что указывало бы на желание причинить себе вред или добровольно исчезнуть.

~~~

Теперь следует описать ряд обстоятельств, которые в результате привели к ложному заключению, к неверному и, возможно, несчастному предположению, крайние следствия которого стали видны лишь со временем и которое, кроме того, в определенный момент вовлекло меня в происходящее.

Как известно, Конни был крайне напряжен уже до исчезновения дочери — на него оказывали давление и призывали отступить от профессиональных принципов, поставив на карту честь профессионала. Упрямство и гордость не позволили ему пойти на это, вследствие чего прозвучала отчетливая, но в то же время расплывчатая угроза. Может возникнуть вопрос: «Откуда? С чьей стороны?» «Со всех сторон, — ответил бы тогда Конни. — Сверху, снизу, спереди, сзади…» А мог бы ответить: «Изнутри».

Поэтому не было ничего странного в том, как быстро он принял решение, услышав слова супруги, возникшей на пороге конторы:

— Конни, я не хочу беспокоить тебя понапрасну, но есть ли у тебя вести от Камиллы?

— Нет, — ответил он. — Что ты имеешь в виду?

— Мы… Ее нет ни дома, ни на работе, и…

— Она пропала?

— Не знаю, но…

— Она исчезла?

Конни не стал расспрашивать дальше, не предложил жене сесть и поговорить спокойно и обстоятельно, не взвесил со всей тщательностью факты, а сразу сделал вывод: «Это они! Эти подонки!» — вполне, на его взгляд, логичный и очевидный. Чистота и ясность вывода оглушили его и сделал совершенно не восприимчивым к некоторым фактам и обстоятельствам, которые могли бы разубедить его в непогрешимости этого умозаключения. Эта глухота дорого обошлась Конни. Но лишь сторонний наблюдатель — к тому же, по прошествии времени — может упрекнуть его в зацикленности на одной версии происходящего. Однако, учитывая обстоятельства, эта замкнутость была по-человечески понятна.

Анита передала Конни то, что ей рассказал Густав, а Конни, в свою очередь, пересказал это мне. Пока Конни и Анита стояли по разные стороны блюда с вяленой говядиной, Густав и Камилла выясняли отношения, в результате чего Густав повел себя «по-детски» и «незрело». Весь воскресный вечер он провел

в одиночестве и пришел к выводу, что в глубине души любит Камиллу и готов взять на себя ответственность за ребенка, которого она ожидает. Он ясно понимал почему — ему лишь требовалось время, чтобы осознать это. Но позвонив Камилле наутро, он ее не застал. Густав отправился в «Секонд-хэнд для третьего мира» на улице Бундегатан, где она работала, но там ему сообщили, что Камилла уволилась. «Когда?» — спросил он. «А что?» — последовал недружелюбный ответ.

Густав разыскивал Камиллу весь день, звонил в дверь, но безрезультатно. То же самое повторилось во вторник, пока он не связался с Анитой. Объединив усилия, они продолжали поиски двое суток, но так же безуспешно. У Аниты был запасной ключ от квартиры Камиллы. Утром в четверг они решили отправиться туда. Камилла жила в трехкомнатной квартире, число соседей постоянно менялось, но когда они пришли, никого не было дома. Комната Камиллы выглядела как всегда. Густав знал ее привычный облик. Может быть, не хватало кое-какой одежды, но уверенности в этом не было. Книги, диски, украшения и прочие личные вещи были на месте. Густав и Анита перебрали все, что было в комнате, стараясь не нарушать порядок. Паспорта они не нашли, но его Камилла обычно носила с собой. Не нашлось ничего, что могло бы пролить свет на исчезновение.

Слушая рассказ жены, Конни многое пропускал мимо ушей, ибо он уже все решил — разумеется, это событие, как и многое другое, стало лишь подтверждением, очевидным ответом на очевидный вопрос.

Анита отправилась в полицию, где ей сообщили, что еще слишком рано — для заявления должно пройти определенное количество дней. Она звонила в психиатрические больницы, которые не имели права выдавать информацию, но все же сообщали, что пациента с таким именем к ним не поступало. Так обстояли дела.

— Это они! Эти подонки!

— Они?Кто — они?

Конни расхаживал перед окном в галерею. Это был привычный маршрут — туда и обратно, но он споткнулся о выступ перед эркером, считая дни:

— Четыре дня… Они держат ее уже четыре дня…

Конни выругался, пнул мусорную корзину, хотел разнести всю контору. Жена встала у него на пути, и он почти упал в ее объятья, схватил и разрыдался, не в силах сдержаться. Он проклинал себя, свое достоинство и глупость, пока слезы не стали иссякать и он не услышал вопрос жены:

— Что случилось? О чем ты говоришь? Я не понимаю…

Конни не мог объяснить. Он попытался собраться, делал глубокие вдохи, чтобы найти опору.

— Обещаю… Я сделаю все… Это моя вина. Я знаю, в чем дело.

— Конни…

— Знаю… Знаю…

— Что? Что ты знаешь?

— Я должен молчать, — ответил Конни. — Ради твоего блага. Ради ее блага.

— А ну-ка, сейчас же… — начала Анита, но слова не подействовали. Она почувствовала это в первое же мгновение.

С безрассудством упрямца Конни сел за письменный стол и сделал глубокий вдох, пытаясь совладать с собой. Голос не должен дрожать. Конни взял телефон и набрал номер Янсена. Ответ последовал немедленно, против обыкновения.

— Это я, Конни.

— Вот как… — отозвался Янсен, — ты подумал как следует?

Прозвучало это высокомерно и отстраненно, чего Конни и ожидал.

— Подонки! — прошипел Конни. — Трусливые подонки! — Янсен молчал — если он и удивился, то Конни этого не заметил. — Или моя дочь окажется здесь через час, или вы будете играть в игру «найди ключ», пока не подохнете один за другим!