Гангстер
Шрифт:
— Думайте, сколько сочтете нужным, — дозволил Баллистер. — Веллс не назначил для исполнения моей работы никакого определенного срока, хотя я полагаю, что ему будет приятнее, если это случится раньше, чем позже.
— Здорово, Малыш, — сказал Пуддж Николз. Он вдруг появился совсем рядом с Баллистером, держа в каждой руке по пистолету.
— Что, черт возьми, вы тут делаете?! — воскликнул Маккуин, в равной степени удивленный и обрадованный.
— Анджело никогда еще не бывал в Клойстерсе, вот мы и решили прогуляться, — заявил Пуддж, не сводивший глаз с Баллистера. — Надеюсь, мы не слишком помешали?
— Мы с Малышом немного
— Дайте–ка я попробую угадать, — сказал Анджело, появляясь в свою очередь из тени дуба. — Он хочет работать с нами.
— И я не вижу в этом ничего странного, — кивнул Пуддж, а затем обратился к Баллистеру: — Я видел твоего босса.
Баллистер отвернулся от Маккуина и перевел взгляд на Анджело.
— Откуда вы узнали, что я буду здесь?
— Тебя называют Малыш Бласт, — ответил вместо
друга Пуддж, — а не Малыш Гений. — Это было совсем не трудно выяснить.
— И что же дальше? — спросил Баллистер, пожимая плечами в ответ на собственные мысли.
— Вам придется подождать, — сказал Маккуин, шагнув к нему, — покуда я не решу, следует ли принимать ваши слова всерьез. А вместе со мной и Анджело с Пудджем. И кто–нибудь еще из наших ведущих специалистов.
— Вы не разочаруетесь, Ангус, — сказал Баллистер. — Можете мне поверить.
— Я никогда не разочаровываюсь, — отозвался Маккуин.
Пуддж положил Баллистеру руку на плечо и легонько подтолкнул.
— Ты пока что не партнер, так что теперь тебе самое время исчезнуть.
Баллистер обвел взглядом троих мужчин, полукругом стоявших вокруг него, и медленно кивнул каждому.
— Надеюсь, мы еще увидимся.
— Обязательно, — согласился Маккуин, — в любом случае. — Он проводил взглядом Баллистера, вновь скрывшегося в темном лесу, и повернулся к Анджело и Пудджу. — Как по–вашему, он сам додумался до идеи покинуть Веллса? — спросил он. — Или кто–то ему подсказал?
— Он не похож на тех типов, у которых бывает много идей, — убежденно заявил Анджело. — Тем более хороших.
— Спайдер отгонит машину, — сказал Маккуин. — А вы, мальчики, свободны до самого утра.
— Лично я иду туда, где можно найти холодное пиво и теплых женщин, — объявил Пуддж. — Вы, парни, не хотите присоединиться?
Маккуин остановился так резко, что у него из–под ног поднялись маленькие облачка пыли.
— Я женат! — величественно произнес он. — К тому же спиртное запрещено законом. Или вы не читаете газет?
И все трое дружно расхохотались.
Бытие гангстеров определяет вражда. Она почти всегда бывает искренней, смертельной и длится десятилетиями, переходя из поколения в поколение. Ненависть преступников друг к другу обычно начинается с совершенных мелочей и заканчивается смертью, подчас самой ужасной. И поводы для такой ненависти почти всегда проявляются в самых невинных местах. «Необходимо держаться как можно дальше от всего, что так или иначе связано с церковью, — говорил Пуддж. — Там раздоры растут как на дрожжах. Свадьба, крещение, причастие, похороны — все равно что — могут одинаково закончиться войной не на жизнь, а на смерть. Ты сел не на ту скамейку. Ты уделяешь слишком много внимания невесте, а может быть, напротив, недостаточно. Ты приносишь слишком маленький подарок или же слишком большой — то и другое может оскорбить хозяина. Ты застреваешь в пробке и опаздываешь на заупокойную службу, и это воспринимается как проявление неуважения. Можешь мне поверить: в церкви гангстер обязательно влипнет, не так, значит, этак».
Я почти уверен, что Анджело принадлежал к той породе людей, которая испытывает наслаждение от процесса вражды. Его мозги были устроены таким образом, что он всегда все помнил, даже если
Паолино Вестьери спал на кровати, стоявшей в углу маленькой комнатушки возле окна, выходящего на задворки. Он жил в Балтиморе, в 16-м номере на третьем этаже захудалых меблированных комнат, где обитали такие же, как он, люди, уже опустившиеся ниже черты бедности. Двери здесь были из тонкой фанеры, и в каждом номере было слышно почти все, что происходило в пятиэтажном здании. Паолино был когда–то крепким мужчиной, испытывавшим постоянную и неодолимую тягу к работе. Но теперь, в свои неполные пятьдесят лет, он утратил волю под ударами жизни. Он уже не думал о том, чтобы серьезно преуспеть в жизни, а, напротив, погрузился в обманчивую безмятежность существования со случайной работой и случайным местообитанием. В меблирашках «Берлингтон армз» он проживал уже шесть недель, выплачивая три доллара в неделю из того, что он зарабатывал на откупленном месте чистильщика обуви на нижнем этаже главного балтиморского железнодорожного вокзала. Он жил одиноко, почти не имел приятелей и каждый день засыпал рядом с пустой бутылкой из–под красного вина. Он не видел Анджело с того дня, когда покинул их нью–йоркскую квартиру, и никогда не упоминал, даже случайно, о том, что у него есть сын. Паолино Вестьери теперь плыл туда, куда несло его течение жизни. Он не ожесточился, не обозлился на жизнь, а просто принимал ее такой, какой она сложилась. В бумажнике он хранил только два напоминания о прежней жизни — свою свадебную фотографию и еще один порванный снимок, на котором он был запечатлен с сыном Карло на плечах — оба с широкими сияющими улыбками, а за их спинами — тоже сияющие — воды Средиземного моря.
Анджело вошел в комнату и наклонился к отцу. Тот крепко спал — сном рабочего человека, усугубившего свою накопившуюся усталость бутылкой вина. Анджело приехал на поезде из Нью—Йорка один. Для встречи с Паолино ему не был нужен ни Пуддж, ни кто–либо другой. Он сидел возле окна в вагоне, рассматривал проплывавший мимо пейзаж и пытался воскресить в памяти те немногочисленные теплые воспоминания, которые были у него об отце. Через сеть преступного мира он следил за жизнью Паолино, переезжавшего из города в город. Он знал, что отец никогда не отъедет далеко от моря и сможет жить лишь в самых дешевых гостиницах или ночлежках. Он знал также, что у его отца плохо с деньгами и что он уже ни на что не надеялся. Но все это не имело никакого значения. Ему предстоял крупный разговор с Паолино Вестьери.
Время пришло. Анджело твердо решил начать новую жизнь с Изабеллой, до свадьбы оставалось менее двух недель. Он не желал омрачать эту жизнь тенями из прошлого. Изабелла, так же как Пуддж, Ида и Ангус, знала о его отце, и Анджело был уверен, что все они унесут тайну случившегося с собой в могилу.
— Проснись, папа, — негромко, но очень внятно произнес Анджело.
Паолино пошевелился, но не открыл глаза. Его дыхание сильно отдавало алкоголем, а тело было переполнено усталостью после того, как целый день сгибалось над ботинками других людей.