Гамильтон
Шрифт:
– Да, но ты был прав - мне не стоит упоминать имя Эдуарда, когда я звоню по этому номеру. Только «Тед», особенно если я не уверена, с кем говорю. Так что я стараюсь к этому привыкнуть.
Питер снова хохотнул, хотя я не видела ничего смешного в вышесказанном.
– Тед дома, - сказал он, и снова послышались звуки шевеления. Наверное, он повернулся, чтобы взглянуть на часы.
– Сейчас восемь. Мы не ходим в школу в такую рань, так что маман с Тедом, скорее всего, еще спят.
– Я не планировала звонить в такую рань, - сказала я.
– Перезвоню позже.
– Что случилось, Анита?
–
– Ты сильно напряжена.
Вот здорово, я настолько не контролирую свой голос, что не могу провести даже подростка. К тому же, я только что осознала, что собираюсь не просто позвать Эдуарда на охоту за монстрами, а попросить его оставить семью, чтобы охотиться на них. Раньше Эдуард жил только для того, чтобы выслеживать и убивать всяких чудищ, испытывая на них свою силу и сноровку. Он жил, чтобы быть лучше, сильнее, быстрее и опаснее тех, за кем охотился. А потом он встретил Донну, и у него появились другие причины жить. Я сильно сомневаюсь в том, что он когда-нибудь поведет ее к алтарю, но он стал настоящим отцом для ее детей и мужем для нее. Первого супруга Донны убил волк-оборотень. Восьмилетний Питер подобрал выроненный отцом пистолет и прикончил раненого волка-оборотня. Он спас свою семью, но тело его отца так и осталось изломанной кучей лежать на полу. В некотором смысле, Эдуард хорошо вписался в эту семью. И боже мой, - он забирал Бекку из балетного класса. Но… что если из-за меня он погибнет? Что если он погибнет, и Питер с Беккой снова потеряют отца только потому, что я не смогла самостоятельно справиться со своими проблемами?
– Анита, - позвал Питер.
– Анита, ты еще здесь?
– Да, да, Питер, я слышу.
– У тебя странный голос, похоже, ты напугана.
Иногда Питер бывал чересчур догадлив, чтобы чувствовать себя с ним уютно.
– Я просто… - черт, что бы такого сказать, чтобы исправить положение?
– Не надо будить Эдуарда, пускай спит.
– Что-то не так, я же слышу по твоему голосу. Ты позвонила, потому что у тебя неприятности. Я ведь прав, верно?
– Нет у меня никаких неприятностей, - возразила я и мысленно добавила: «Пока нет».
На другом конце линии на мгновение воцарилась тишина.
– Ты врешь, - обвиняющим тоном произнес он чуть позже.
– Черт, мне нечего добавить по этому поводу, - сказала я, стараясь выразить голосом всю степень своего негодования. Я не врала, то есть не совсем врала: я просто искажала правду. Ну, ладно, искажала довольно-таки изрядно, но все же это не было стопроцентной ложью.
– Честно? Дай мне свое честное слово, - серьезно сказал Питер, - что ты позвонила Эдуарду не для того, чтобы попросить помочь справиться с очередными злобными чудищами.
Черт.
– Ты хоть понимаешь, какая ты сейчас заноза в заднице?
– с досадой буркнула я.
– Мне шестнадцать. Маман говорит, что быть занозой в заднице для меня сейчас норма. Дай мне слово, что ты не соврала, и я, так и быть, тебе поверю. Дай мне слово - и я поверю чему угодно, а потом повешу трубку, и ты останешься один на один со своими несуществующими неприятностями.
– Черт возьми, Питер.
– Ты не можешь дать слово, а потом соврать, так?
– в его голосе слышался и вопрос, и удивление, так, словно
– Нет, как правило, не могу.
– Эдуард упоминал об этом, но я не поверил ему на слово. А ведь ты действительно так не сделаешь?
– Нет, - сухо ответила я.
– Теперь доволен?
– Вполне, - сказал он, хотя и не особенно радостно.
– Скажи, в чем проблема. Зачем тебе понадобилась помощь Эдуарда?
– Я не считаю тебя горьким ребенком, Питер, но ты еще подросток. Тебе уже шестнадцать, но мне не хочется посвящать тебя в эту дрянь, пока тебе не исполнится хотя бы восемнадцать. Если Эдуард решит рассказать тебе позже, я возражать не стану.
– Ты можешь сразу рассказать мне, Анита. Если я спрошу, он все равно мне ответит.
Я все же надеялась, что Питер ошибается, хотя и боялась обратного.
– Если Эдуард захочет тебе рассказать, он так и сделает. Но я этого делать не собираюсь, и точка.
– Что, все так плохо?
– спросил он с легким беспокойством.
Дважды черт. Как же с ним тяжело разговаривать. Мне нечасто приходилось это делать, но он каждый раз загонял меня в угол.
– Позови Эдуарда к телефону, Питер, сейчас же.
– Анита, я умею драться. Я могу помочь.
Черт, черт и еще раз черт. Этот спор мне выиграть не суждено.
– Питер, я сейчас повешу трубку.
– Нет-нет, извини, Анита, - весь взрослый цинизм улетучился из его голоса, теперь в нем звучала почти детская паника. Честно говоря, она звучала намного убедительнее, пока его голос не начал ломаться.
– Не вешай трубку, я пойду позову Теда.
Он так неаккуратно бросил трубку на тумбочку, что громкий стук заставил меня отодвинуть телефон от уха. Питер снова взял ее и извинился:
– Извини, уронил. Я сейчас оденусь и пойду постучу к ним. Если у тебя дела так плохи, что ты решилась позвонить Эдуарду, значит, тебе действительно нужно с ним поговорить. Так, прекращаю ребячиться и иду за Эдуардом.
Он немножко злился на меня, но в большей степени был расстроен. Он хотел помочь. Хотел быть взрослым. Хотел драться по-настоящему, какую бы чертовщину это ни означало. Чему его только Эдуард учит? Мне действительно нужно это знать? Нет. Стану ли я спрашивать? К сожалению, да. Боже, зачем мне еще одна проблема в нагрузку к уже имеющимся? Я подумала, стоит ли пытаться соврать Эдуарду. Сказать, что позвонила только для того, чтобы обсудить новый выпуск «Mercenaries Quarterly»? Нет, если уж мне Питер не поверил, то Эдуарду заливать даже пытаться не стоит.
ГЛАВА 10
Я присела на краешек ванны, ожидая, когда Эдуард подойдет к телефону. Я сообщила Жан-Клоду и Мике, кому собираюсь звонить, но настояла на том, чтобы сделать это без свидетелей. Жан-Клод сказал только: «Помощь будет очень кстати», что ясно отражало степень его беспокойства. И чем сильнее проявлялось его беспокойство, тем сильнее беспокоилась я сама.
В трубке послышался приглушенный шум. Кто-то взял трубку, и я услышала, как голос Эдуарда произнес: «Питер, слезь с параллельной линии». Потом он сказал уже в трубку: