G.O.G.R.

Евтушенко Анна

– Вопросы есть?

Этим он вызвал изумление у Ивана Давыдовича. Врач вознамерился о чём-то спросить, но Недобежкин тут же рубанул:

– Так надо! – и шикнул:

– Чшш!

Иван Давыдович стушевался, пожал плечами и не мешал более Ежонкову своими медицинскими комментариями, хотя и видел, как гипнотизёр из СБУ нагло нарушает санитарные нормы.

– Вопросов нет… – вяло отозвался на пароль Крючковец, и все вздохнули с облегчением: «петушиное слово» действует, «порча» побеждена, и сейчас «подопытный» выскажет свою историю.

– Где ты был? – надвинулся на него Ежонков.

Серёгин с Недобежкиным приготовились слушать, однако слушать оказалось нечего. Крючковец застыл с распахнутым ртом и не произнёс

ни буковки. В воздухе повисло тяжёлое молчание, а потом – Недобежкин взорвал его валом возмущения:

– Ну??

– Сейчас! – процедил Ежонков, подозревая, что его налаженная схема снятия «порчи» дала какой-то сбой. – Где ты был? – повторил он снова, обращаясь к отупевшему Крючковцу.

Крючковец даже моргать перестал. Он сидел, неподвижен и глух ко всему. Сидел-сидел, а потом – пошевелил губами и изрыгнул всем ненавистное:

– Бык-бык! – после чего свалился с кушетки на пол и принялся валяться на боку без движения.

– Ежонков!! – подскочил Недобежкин, стиснув кулачищи. – Ты же говорил, что твоё «слово» снимает этот проклятый… проклятый…

– Не кипятись! – спокойно посоветовал гневному начальнику Ежонков, потому что, кажется, нашёл ответ на загадку Крючковца.

– Это ещё почему?? – громыхнул Недобежкин, вытирая кулаком свои усы. – Ты не умеешь гипнотизировать, устраиваешь цирк…

– Его память не заблокирована, а просто стёрта! – авторитетно заявил Ежонков, не теряя достойного спокойствия. – Как у Хомяковича и Карпеца. Тут нечего считывать, из его головы всё это просто удалили.

– Хм… хм… бррррум! – пыхтел Недобежкин, обрабатывая полученную от Ежонкова информацию, но кулаки не разжимал и не опускал, будто бы твёрдо решил кого-нибудь сегодня-таки поколотить.

Врач Иван Давыдович и его санитары наблюдали за «цирком Ежонкова» с интересом, санитары прикрывали ручищами неприличные смешки. А Крючковец – тот продолжал лежать, глазеть точно вперёд и каждые полторы минуты выплёвывать постылый:

– Бык-бык!

– Р-расколдуй! – потребовал Недобежкин, обдумав всё, что услышал и увидел. – Хлестко пуши, а этого – потом ещё с Вавёркиным посмотришь!

Пётр Иванович понимал Ежонкова, ведь Карпец до сих пор не сказал ни слова о том, где он находился, когда пропал из психушки и точно так же, как Крючковец, плевался «быками». С Хомяковичем – та же проблема – «бык» и молчание.

Ежонков вернул Крючковца к жизни, но заниматься Хлестко не пожелал.

– У этого тоже стёрли память! – заявил он. – «Бык» тебе скажет, и заткнётся, а ты только психовать будешь! Я же говорю тебе: память стёрта, её нет, считывать не-че-го!

– Чёрт! – досадливо процедил Недобежкин и развернул корпус к Ивану Давыдовичу.

– Кладите обоих в палату и смотрите – берегите как зеницу ока! – рекомендовал он врачу. – Если пробаранятся – звоните!

В научном лексиконе врача Ивана Давыдовича такого жаргонного слова, как «пробаранятся», не водилось, и поэтому он сдвинул на кончик носа свои очки и уточнил у милицейского начальника:

– А, «пробаранятся» – это как?

– Да, вы же психиатр! – взвился Недобежкин. – Ну, там, пробыкуются… чёрт.. в общем, пройдёт у них этот ступор, понятно?? Всё, мы уезжаем, у нас работы невпроворот!

– В воскресенье? – шёпотом съехидничал Иван Давыдович, а Недобежкину громко сказал:

– Понятно.

Сидоров проснулся поздно: часы на тумбочке сообщили ему, что близится полдень. День воскресный, и Недобежкин подарил выходной – рано вставать совсем не нужно, а можно даже поваляться всласть под одеялом и отдохнуть от жутких монстров и их жертв. За стенкой, в соседней квартире, установилась ватная тишина. С тех пор, как пропал Интермеццо – там никто так и не поселился. Квартира пустовала, там селились пауки, заплетая паутиной углы и окна. Сидоров не любил прислушиваться к этой тишине – она казалась ему могильной, и даже собирался отодвинуть

свой диван от стенки, смежной с соседней квартирой. Ночью ему опять приснился какой-то кошмарный сон – не то про Генриха Артеррана, не то про страшные катакомбы… Да, наслушаешься воплей Кашалота и вой Сумчатого – и не такое приснится. Сидоров решил не валяться по одеялом – это же очень скучно – валяться. Сержант встал, натянул спортивные штаны и собрался было застелить постель, но вдруг… За стенкой, в пустой квартире явственно различался какой-то стук, словно бы там кто-то есть, кто-то ходит! Сержант застыл с одеялом в руке, не замечая, что оно, затянутое в белый пододеяльник, волочится по полу. Сержант весь превратился в слух, и его чуткие уши улавливали, как внизу, во дворе, беседуют о ценах на колбасу две его соседки. Кажется, показалось, грюкнуть мог кто угодно, чем угодно, где угодно, не обязательно за стенкой. Ведь дом-то как муравейник, повсюду люди… Кроме этой зловещей пустой квартиры, где раньше гнездились «верхнелягушинские черти». И почему Сидорову всегда так «везёт» в кавычках?? Там – черти, сям – привидения?? Даже дома нет покоя!

Нет, это ипохондрия. Надо в отпуск, потому что мозги совсем запарились возиться с «порченными осликами», которые, казалось, заполонили собою весь город. Скоро голова у Сидорова вскипит, и от неё повалит сначала белый пар, а потом и сизый дым. Но разве сейчас Недобежкин расщедрится на отпуск, когда работа в самом разгаре?? Нет, не мечтай, закатай свою губу… Не удастся в этом году съездить в вожделенное Мелекино и понежится на тесном пляжике по соседству с чужими пятками. Хоть бы жара убралась куда-нибудь, а то вон, опять градусник буровит, что на улице плюс тридцать три. Делать яичницу не хотелось: не давала страшная лень и жуткая неохота. Пельменей в холодильнике попросту не было, и Сидоров не заметил даже, когда он их съел. Была только колбаса и чёрный хлеб – Сидоров и его убрал в холодильник, чтобы там не завелась противная картофельная палочка. Сержант наспех порубил хлеб и колбасу на ломти, сляпал три бутерброда и принялся жевать, запивая из кувшина холодной водой, потому что неохота было возиться с чайником. Свисток на чайнике сломался, и теперь этот предатель закипал тихонько, словно крадущийся лис. Сидоров уже пару раз прошляпил тот интересный момент, когда в чайнике заканчивалась вода, и чайник раскалялся на газу и чернел… Не хватало ещё устроить пожар.

Пережёвывая холодную колбасу, Сидоров вновь услышал шевеление в соседней квартире. Да, именно в соседней, там, где никто не живёт, где скрывался Коля, где жил этот бесноватый Федя-Филлипс. Сидоров бросил второй бутерброд недоеденным. Ему стало как-то подспудно страшно, он не смог находиться дома и вышел в прохладный сыроватый подъезд, где в углах висела чёрная паутина, а на стенке кто-то накарябал неправильную свастику, закрученную в другую сторону. Дверь «призрачной» квартиры была наглухо закрыта. Сержант осмотрел её, заглянул в глазок и увидел в нём жутковатую мглу могил. Он стоял и подслушивал под дверью, словно сплетница, стараясь уловить хоть какой-нибудь звук, но ничего не слышал. Показалось. Да, точно, это кто-то другой грюкнул, а за стенкой у Сидорова никого нету. Или верхнелягушинский чёрт с Горящими Глазами?? Нет, их не бывает, Сидоров – мент, он не верит в чертей и никого не боится.

– Эй, чего застрял на лестнице? – грянул за спиной сварливый скрипучий голос, и Сидоров отпрянул от соседской двери, как от пожара.

– Ты что?? – изумился скрипучий голос.

Сидоров открыл один глаз и глянул туда, откуда этот голос исходил. Перед ним стояла его пожилая соседка Анастасия Сигизмундовна. Свои пышные формы она затянула в ярчайшее платье цвета «вырви глаз», а на голову водрузила широкополую соломенную шляпку, похожую на глубоководную медузу. Анастасия Сигизмундовна взирала на Сидорова с таким изумлением, словно бы у него на голове вдруг выросли грибы.