Фунт плоти
Шрифт:
– Как-никак она спасла Шейлока, – напомнил Картер.
Кэт уловила его метафору. Картер отождествлял себя с Шейлоком. Он считал, что допущенные им ошибки поставили на него такое же клеймо, какое на Шейлока поставила религия ростовщика. Кэт это отождествление казалось весьма поверхностным, однако Картер думал по-другому.
– Да, она спасла Шейлока, – согласилась Кэт. – Но раз уж мы заговорили о литературных персонажах, я не уверена, что похожа на Порцию.
– А на кого вы похожи? Кем вы себя представляете? Червонной Королевой из «Алисы в Стране чудес»? Гекатой из «Макбета»? А может, Белой Ведьмой из «Льва,
Он даже пальцами прищелкнул, довольный своим остроумием.
Кэт включилась в игру. Она взяла чистый лист бумаги, ручку и сделала вид, что собирается писать.
– Все эти роли не для меня, – с деланым равнодушием сказала она. – Зато спасибо, напомнили мне о том, что надо купить. Топор, котел и рахат-лукум.
– А если серьезно, кого бы вы выбрали? Или вам надо подумать?
– Я уже знаю. Я бы хотела быть Уолтером из книги «Ленивый мышонок Уолтер».
Ее ответ изумил Картера.
– Я почему-то думал, что вы назовете какого-нибудь вельветового кролика или паучиху Шарлотту.
Кэт покачала головой:
– Это считается типичным девчоночьим чтением. Но мне всегда больше нравился Уолтер. Кстати, вы знаете сюжет? – спросила она, поворачиваясь к Картеру.
– Нет. Расскажите.
– Уолтер был невероятно ленивым мышонком. Настолько ленивым, что вечно просыпал школу. Если его семья куда-то собиралась, он мог заснуть, пока одевался, и все уходили без него. Друзьям надоело ждать, когда он выйдет, и они перестали его звать. Постепенно про него вообще забыли. А однажды, пока Уолтер спал, его семья переехала в другое место. – (Картер внимательно слушал.) – И тогда Уолтер отправился на поиски своей семьи, – продолжала Кэт. – По пути ему встречались разные звери и птицы. В одном пруду он увидел лягушат, которые не умели ни читать, ни писать. Уолтер решил научить их грамоте, но, поскольку сам многое пропустил в школе, благое намерение ни к чему не привело.
На мгновение она вдруг услышала отцовский голос, читавший ей про мышонка Уолтера.
– Персик, – шепотом позвал Картер.
Кэт понурила плечи. Ей вдруг стало очень грустно.
– В детстве отец читал мне разные книжки. Он умел читать с выражением и каждому персонажу придумывал свой голос.
Картер сложил руки на столе:
– Я так понимаю, у вас был… очень хороший отец.
Кэт улыбнулась уголками губ:
– Да. Он мне всегда говорил: нужно идти к цели с решимостью мышонка Уолтера. Тогда преодолеешь любые преграды.
– У вас это получилось? – спросил Картер, застав ее врасплох.
– Вы о чем?
– Вы пришли к своей цели, преодолев все преграды?
Кэт смущенно улыбнулась:
– Получилось, раз я здесь.
– Да. Получилось.
Кэт взглянула на стенные часы и тихо выругалась.
Конец урока.
Картер смотрел, как она собирает вещи. Его спокойствие было лишь маской. Ему отчаянно не хотелось отпускать Персика.
– А знаете, поищу-ка я эту книжку в тюремной библиотеке, – как бы невзначай сказал он. – Как вы думаете, у них здесь есть детские книги или такую литературу зэкам читать не положено? Мало ли, вдруг кто-нибудь захочет совершить побег в детство? – (Персик улыбнулась.) – Хотя шансы у меня невелики, – продолжал Картер. – Если книжка и есть, то в единственном экземпляре, а тот находится
Теперь она по-настоящему засмеялась.
– А вообще-то, – Персик закинула сумку на плечо, – если вам попадется эта книжка, обязательно скажите мне. Свою я, увы, потеряла, – добавила она со вздохом.
– Обязательно скажу, – пообещал Картер.
Охранник отпер ей дверь.
– Спасибо за сегодняшнее занятие, – сказала она и вышла.
– И тебе спасибо, Персик, – прошептал Картер, обращаясь к пустым стенам. – Спасибо за все.
Глава 10
Те, кто не был лично знаком с Евой Лейн, считали ее холодной, надменной и равнодушной женщиной. Однако никто, даже недруги, не мог отрицать силу ее характера.
Эту силу и стойкость оценили после того страшного вечера, когда семеро подонков, разгоряченные тем, что они влили или вкололи в себя, жестоко избили, а по сути убили – ее мужа, сенатора Дэниела Лейна. Ева держалась на публике со спокойствием стоика. Она получала массу соболезнований от избирателей, от многочисленных коллег мужа и просто от незнакомых людей, слегка улыбаясь и благодарно кивая в ответ. Все восхищались ее твердостью.
Но внутри, глубоко внутри, она умирала. У нее вырвали сердце, и зияющую дыру не могли заполнить никакие слова сочувствия, никакие объятия и поцелуи близких.
Дэниел был для нее всем. Его сумели доставить в больницу, но через несколько часов он скончался от кровоизлияния в мозг и обширного инфаркта. Когда ей сообщили о смерти Дэниела, первой мыслью Евы было покончить с собой, чтобы в ином мире снова встретиться с ним и уже не разлучаться. Легкий, эгоистичный и отчаянный шаг. Зачем жить дальше, если единственного мужчины, которого она любила, больше нет?
Несколько недель Ева не вставала с постели – их бывшего супружеского ложа. Слезы сменялись криками. Она бросала на пол ни в чем не повинные предметы, избивала подушки и себя, но боль не проходила. Дыра в душе становилась все шире, напоминая пещеру. Ее горе было невозможно унять ничем. Первое, что пришло в голову, когда Ева открывала глаза, была страшная мысль: «Дэнни больше нет».
Но у нее оставалась дочь.
Маленькая Кэтрин – бледная, молчаливая, видевшая, как убивают ее любимого отца. Горе угрожало поглотить ее целиком. В те редкие минуты, что Ева глядела на себя со стороны, она понимала: малышка Кэт нуждается в ней. И она тоже нуждалась в дочери. Однако стоило Еве взглянуть на Кэтрин, как она сразу видела мужа. Жесты, манеры, глаза – все это было от него. В течение многих дней Ева могла выдержать рядом с дочерью считаные минуты.
Детский ум Кэтрин истолковывал это по-своему. Она решила, что мама считает ее виновной в гибели ее героического отца. Ева видела это, страдала, но ничего не могла с собой поделать. Всхлипывая, Кэтрин объясняла своим куклам, что мамочка сердится на нее. Она должна была прогнать этих гадких людей. Если бы не тот незнакомец, утащивший ее в пустой дом, она бы их точно прогнала. Куклы молча слушали душераздирающие монологи девятилетней девчонки, которая изводила себя бесконечными «что, если» и мечтала, чтобы случилось чудо и отец позвонил бы в дверь: «А вот и я».