Фрунзе
Шрифт:
Дрямов прискакал верхом. Для доктора нужна была повозка и кони, да и возница, понятно…
И вот Михаил Васильевич Фрунзе, уже обладавший в Манзурке большим авторитетом, раздобыл и лошадей и довольно исправный «коробок» и сам взялся быть ямщиком-возницей. Меньше чем за четыре часа он доставил доктора Петрова к опасно заболевшему ребенку, несмотря на ночь и непогоду. Мальчику была сделана операция, спасшая жизнь.
Момент его возвращения из Баяндая и запечатлен на шуточной на первый взгляд фотографии.
До смешного страшась общения между ссыльными, полиция, бдительно
«Спокойнее так-то»… — рассуждали, по-видимому, жандармские блюстители «порядка».
Но Фрунзе было не легко «разоружить», он не смирился с таким оборотом дела.
Зашел к одному, к другому товарищу, поговорили.
— А что, если нам организовать здесь, в Ман-зурке, столярную мастерскую? — подал он мысль своему ближайшему соседу и приятелю Иосифу Гамбургу.
Тот быстро оценил замысел:
— Неплохая идея!
Начали агитировать и других ссыльных. Кое-кто из них, так же как и сам Фрунзе, уже был знаком со столярным делом, поднаторел в нем по тюремным и каторжным мастерским. Кроме общения в часы работы, в обстановке «дикой» ссылочной скуки занятие столярным ремеслом сулило и некоторый доход, заработок в дополнение к предельно скудному, «скаредному» поселенческому пенсиону, в шутку именоновавшемуся «царевым алтыном».
— Сбывать поделки будем в Иркутск! — бодро, оптимистично заявлял товарищам Иосиф Гамбург, загоревшийся затеей Арсения. — Постараюсь туда скатать потихоньку, налажу сбыт да заодно и инструмента побольше и материалов необходимых раздо- буду — наждаку, клею, лаку.
Составили ходатайство по начальству:
Так, мол, и так… Не изнывать же людям от безделья… Надо, дескать, чем-то «полезно-производительным» заниматься. А тут и ремесло, и государству доход.
Столярную мастерскую открыть было разрешено…
Десять-двенадцать человек из числа поселенцев записались в мастерскую, в том числе, конечно, и Фрунзе — вдохновитель этого дела. Внешне для полицейского ока все выглядело благопристойно: закипела в мастерской работа, запенилась стружка под рубанками и фуганками. Пахло столярным клеем, подогреваемым на печурке, свежим смолистым деревом. Никаких особых подозрений не могло возникнуть у заходивших для контроля полицейских.
Но на деле эта мастерская была своего рода продолжением ивановского лесного «университета» и владимирской «тюремной академии», где Фрунзе также занимался с заключенными. Каждый обучал своих товарищей тому, в чем он был наиболее силен. Фрунзе вел в этой тайной, замаскированной «академии» три предмета: английский язык, экономическую статистику и военное дело.
Гладко выструганные доски были заменой черным доскам университетских аудиторий; углем наносили формулы, уравнения, аналитические кривые, схемы военных оперативных задач, а как только появлялся поблизости представитель надзора — пристав или урядник, тотчас под быстрыми взмахами рубанка формулы и чертежи летели в виде стружек на пол.
Но, видимо, не все были достаточно сдержанны, молчаливы, надежны
Вдобавок в момент обыска Фрунзе разорвал на мелкие клочки какую-то бумагу. Понять по обрывкам ее, что на ней было написано, полицейские по малограмотности своей не сумели, но в протоколах сей факт записали… А бумага была действительно довольно важная: это был внутренний устав для созданной Михаилом Фрунзе партийной организации ссыльных.
Полицейским не было дела до того, что Михаил Фрунзе с товарищами разбирал в этот день Бородинское сражение и сопоставлял его данные с событиями первой империалистической войны. «Ссыльные изучали военное дело» — стало быть, слух о военном заговоре подтверждался.
Полетел соответствующий рапорт к иркутскому генерал-губернатору. Фрунзе был арестован. Снова предстояло возвратиться под страшные могильные своды тюрьмы.
«Бежать!.. Бежать!..» — твердо сложилось у Фрунзе решение.
Вскоре по Верхоленскому тракту на Иркутск катила под конвоем солдат с саблями наголо большая казенная телега, запряженная тройкой мохнатых лошадей-сибирок. Песок и ухабы сильно замедляли ее движение. Дорога, освещенная скуповатым байкальским солнцем, переползала с холма на холм, откуда на десятки верст кругом видны были голубые просторы сибирской тайги и лесостепи, перелески, гривки кустарника, луга…
На телеге среди других арестованных находился и Михаил Фрунзе. Его везли в Иркутск на новую расправу. Иркутской жандармерией уже начато было «дело» о том, что ссыльный поселенец манзурского этапа большевик Михаил Фрунзе замыслил неслыханную дерзость. Он собирался будто бы поднять среди ссыльных мятеж, вооружив их отнятым у солдат и полиции оружием.
Утомленные движением по песчаной дороге лошади остановились у станка Оёк, возле этапного двора, окруженного островерхим частоколом и хвойным густым лесом. «Станками» в Сибири с давних пор назывались этапные ямские станции. Внутри двора стояла большая изба, бревенчатая, с шатровой крышей. В ней отдыхали конвойные и арестанты.
Наружный часовой распахнул ворота, и телега въехала во двор. Снова наглухо закрылись ворота. Поспрыгивали с телеги, разминая ноги, конвойные, а за ними и арестованные. До Иркутска оставалось верст сорок. Больше ночевок не предвиделось.
Фрунзе напряженно обдумывал положение. Попасть в Иркутск означало снова надеть кандалы, снова оказаться каторжником долгого срока, а может быть, даже и быть расстрелянным; суд военного времени беспощаден.
Быстро созрел план. Товарищи не побоялись помочь хорошо известному в партии Арсению. Устроили шуточное «качанье» на руках, подтянулись поближе к окружавшему двор частоколу и, улучив момент, в сгущавшихся сумерках незаметно для конвоиров перебросили Фрунзе через забор. А за ним — и еще одного, по кличке «Владимир»… Конвойные хватились беглецов не скоро. Подняли тревогу, но было уже поздно.