Фрунзе
Шрифт:
Контрреволюционный переворот совершился. Власть перешла в руки комитета членов Учредительного собрания (Комуч) в составе пяти эсеров. Самарскую губернию представляли И. Брушвит, П. Климушкин и К. Фортунатов, Тверскую — В. Вольский, Минскую — И. Нестеров.
— Смотри, куда залетел, голубчик! — сказал себе Фрунзе. — Очень хорошо помню этого рыжего типа. Зверская была у него физиономия, когда белорусские старики несли меня на руках в президиум съезда и приговаривали: «Руководи нами, Михаил Александрович, не слушай болтунов, вроде Нестерова!..»
Вот и «Самарские ведомости», в них приказ № 1 этой
Господа восстановили городскую думу и земскую управу. И начали формировать Народную армию. Советы распустили, но пообещали снова их выбрать на рабочей конференции в условиях свободы слова, печати, собраний и митингов. Демагогия выпирала из каждой строки приказа, который кончался словами: «Единая независимая свободная Россия. Вся власть Учредительному собранию» — вот лозунги и цели революционной власти».
Хитро сплели этот приказ господа эсеры! А действовать стали зверски: самосуд над председателем ревтрибунала Венцеком и над комиссаром жилотдела Шульцем. Убийство матроса Буданова, медицинской сестры Вагнер и молодого большевика Длуголенского. Расстрелы красноармейцев на мосту через Самарку, расправа на Николаевской улице и в темных переулках. И на фоне слов о свободе — царские флаги на балконах…
Верные себе, выворачивались наизнанку меньшевики, раболепствуя перед эсерами по старой формуле Мартова: «Медленным шагом, робким зигзагом». В Комуч они не вошли и своим присутствием не удостоили земскую управу. Зато постарались захватить городскую думу и профсоюзы. Созвали рабочую конференцию в театре «Олимп» и вещали: «Буржуазного правительства не будет, как не может быть и возврата к большевизму». Союз кожевников, где главенствовали меньшевики, выступил за Советскую власть, но «без комиссародержавия». Меньшевики пели на своих собраниях: «Смело, товарищи, в ногу!» А в тюрьму на их глазах согнали 1680 политических заключенных. И выплачивали жалованье бывшим советским служащим за время антисоветской стачки.
Красная Армия теряла города по соседству с Самарой. Пала и станция Кинель, где держался Валериан Куйбышев с товарищами. Народная армия тем временем набирала силу и откровенно заявила о своей цели: активная борьба во всей России с большевиками за установление народовластия. И — война с Германией. В армию хлынули офицеры, прекрасно понимая, за кого они будут драться.
13 июня с войсками Комуча соединились уральские казаки. В городе слишком запахло белогвардейщиной. И к рабочим пришлось обратиться с просьбой: «Не выражать неудовольствия по поводу ношения казаками погон».
Появились большевистские прокламации в Самаре. Но в упоении близкой победы ни эсеры, ни меньшевики не придали им значения, потому что Красная Армия сдала Ставрополь, Новоузенск и Бугуруслан.
Пышно расцвели торжественные приемы, чаепития, потому что пожаловали французские представители Жанно и Комо. А следом за ними — оренбургский казачий атаман Дутов. Он вошел в состав Комуча, оговорив автономию оренбургского казачества. Его чествовали казаки, белочехи и Народная армия. Произвели в генералы. И он, окрыленный, отбыл к своим частям.
Потом всплыл на поверхность
Вскоре был прием по случаю приезда представителей Уральского войскового правительства.
Не было лишь на этом пиру Комуча «свадебных генералов». Но и они скоро появились: «бабушка русской революции» Брешко-Брешковская, Авксентьев, Аргунов, Павлов и будущий товарищ министра продовольствия у Колчака — Знаменский. Меньшевики истребовали на свою областную конференцию члена ЦК Майского. Белочехи и Народная армия взяли 19 августа Николаевск, но через два дня сдали его Василию Чапаеву.
Окреп и стал реальной силой в городе подпольный Самарский комитет РКП (б). Он призвал рабочих к политическим забастовкам и считал неизбежным «поддержать и развить проявление гражданской войны, не останавливаясь перед боевыми задачами для восстановления Советской власти в Самаре».
В Комуче кое-кто стал понимать, что «свадебный пир» может обернуться похоронами. По этой причине эсеры захлопотали о консолидации. После политической «чашки чаю» у французского вице-консула Комо, где заседали Брешко-Брешковская и Авксентьев, уполномоченный Чехословацкого национального совета доктор Влассак, консулы США Гадлей и Вильям, представители Польской рады Вержбицкий и Уральского войска — Фомичев, кадет Кудрявцев и меньшевик Лепский, оформился союз «Возрождения России».
И хоть прибыл после этого в Самару председатель Учредительного собрания В. Чернов — лидер эсеров, но и он не мог спасти положения: Комуч издал приказ о создании высшей эвакуационной комиссии для разгрузки Самары. И уже мало кто слушал басни Комуча о том, что «успехи советских войск кончаются» и что «Казань и Симбирск скоро будут взяты обратно». В городе началась паника: поспешно снялись промышленники, купцы, помещики; за ними крупные чиновники, спекулянты и кое-кто из офицеров. Наконец, побежали к Колчаку вожди Комуча и шумная свора меньшевиков…
Ветром революционной бури пахнуло на Фрунзе со страниц газет и журналов, когда он увидел телеграмму председателя РВС 4-й армии и члена ВЦИК Линдова в адрес Ленина и Свердлова:
«7-го октября доблестная 4-я армия вступила в Самару, белочехи и все другие белогвардейцы бегут. Мосты через реку Самарка были взорваны. Красноармейцы перешли по понтонному мосту и, приветствуемые многочисленными рабочими массами, вступили в Самару. Трудно описать встречу, которую устроили нашей Красной Армии рабочие, население. У многих рабочих были слезы на глазах. Вечером в городе проходили манифестации. Рабочие празднуют свое освобождение от белогвардейского плена».
Фрунзе, взволнованный, ходил по салону вагона.
— Как обидно, что погиб такой коммунист! — сказал он своему адъютанту Сергею Сиротинскому.
— Кто, товарищ командарм?
Странно было слушать в устах Сергея такое обращение. Фрунзе знал своего адъютанта больше десяти лет, еще по Шуе, когда тот после окончания владимирской духовной семинарии учительствовал в Воскресенской рабочей школе. Но, видимо, так положено! Теперь даже самые близкие друзья в обстановке службы не назовут его Арсением или Мишей.