Фронт до самого неба

Минаков Василий Иванович

Рассчитали возможность встречи с истребителями противника. От Мысхако до цели летим напрямую. Фашисты смогут обнаружить нас за восемь - десять километров, то есть за две минуты до выхода на цепь. "Мессеры" базируются в Багерово, от него да Кинк-Атлама восемьдесят пять километров. Значит, лететь им по вызову нужно одиннадцать минут. На оповещение уйдет, одна-две минуты, на взлет две, итого пятнадцать. Мы в это- время будем уже в пятидесяти - шестидесяти километрах, от вражеского берега.

– А если они дежурят на другом аэродроме?

–

Тогда нас захватят над целью или на отходе после бомбометания. В любом случае - следи за воздухом.

На этот раз летели днем, стояла тридцатиградусная жара. Впереди шла девятка Стародуба, в пятистах метрах за ней - наша шестерка. Проплыли станицы Саратовская, Калужская. Хлеб уже убрав, ровные ряды стогов уходят к горизонту. Над ним синея предгорья Кавказского хребта. Развернулись на Геленджик, набрали высоту, чтобы перевалить через прибрежные горы. Из-за отрогов Мархотского хребта блеснуло море. Сверкающая лазурная чаша - бухта Геленджик. Справа - Мысхако.

– Со стороны берега к нам пристраиваются два "яка", - докладывает Панов.

К девятке Стародуба тоже прилепилась пара "ястребков". Слева этажеркой попарно повисли "лаги". Группа в сборе. Ведущий ложится на курс к Керченскому полуострову. Для скрытности снижаемся до шестисот метров. До цели двадцать километров. Истребители выписывают змейку за змейкой, зорко осматривая воздух. Небо пока чистое. Все четче вырисовывается крымский берег. Похожий на палец, вытянулся в море мыс Киик-Атлама. Вокруг впереди идущей девятки засверкали строчки "эрликонов"...

Стародуб сбрасывает бомбы. Пора и нам выходить на боевой курс. Но в Двуякорной не видно подходящих целей, одни катера и мотоботы. Летим на Феодосию.

Девятка Стародуба, сделав свое дело, отвернула в море. Теперь весь шквал огня обрушился на нас. Трассы заполнили все пространство вокруг. От переплетения огненных шнуров "эрликонов" рябит в глазах. Начинает подташнивать - предел нервного напряжения. Изо всех сил сжимаю штурвал, чтобы не отвернуть в сторону из этого губительного пекла...

После войны часто приходилось слышать о знакомых фронтовиках: умер такой-то, тяжело болен другой, а совсем недавно их знали здоровыми, крепкими людьми! Я всегда вспоминаю при этом Феодосию. На сколько лет вперед расходуется нервная энергия в минуты, когда находишься на боевом курсе?

Бросаю взгляд на штурмана, инстинктивно ища опоры. Димыч прикован к прицелу, только слегка шевелятся губы. "Ну и огонек, ну и огонек..." повторяю за ним и, кажется, немного успокаиваюсь.

В переговорном устройстве раздается голос Панова:

– Командир, зацепило! Пробит стабилизатор, сорвано несколько листов дюраля...

"Хоть бы не заклинило рули..."

– Понатыкали, гады, пушек!
– в сердцах не выдерживает Панов.
– Вот бы проутюжить их бомбами... Никитин облегченно вздыхает:

– Пошли, родимые!

Наконец-то! Разворот в сторону моря - скорей вырваться из этого ада. Плавно

вожу штурвалом, проверяю рули. Машина управляется, все в порядке. Димыч улыбается, довольно потирает руки - накрыли транспорт. Через минуту тихо, вышли из зоны огня. Снижаемся до пятидесяти метров, для маскировки от вражеских истребителей. Постепенно нервы успокаиваются, появляется легкая слабость.

– Шикарный фейерверк устроили фрицы в нашу честь. Умеют встречать гостей!
– восхищается с опозданием Лубинец.

– Ожил, Алеша! Здравствуй, - приветствует друга Панов.
– Что-то не слышно было тебя давненько.

– Что было, то было, - неопределенно отвечает Лубинец.
– У самого-то штаны в порядке?

Скрылся из виду крымский берег, впереди гористый кавказский пейзаж. Ведущий набирает высоту. Истребители сопровождения, помахав на прощанье крыльями, уходят в сторону своего аэродрома. Перевалив через прибрежные горы, снижаемся, идем на Белореченскую. С ходу произвожу посадку, осматриваю самолет. Страшно подумать, что можно лететь на такой машине. Не обшивка - решето!

Подошел командир эскадрильи.

– Ну, как впечатление от курорта Феодосия?

– Не очень, знаете...

– Погода прохладная?

– Наоборот...

– Вот видишь, даже не знаешь, чем недоволен. Н-да, - оглядел самолет.
– Матчасть, Минаков, не жалеешь.

Железный человек Балин. Охота ему еще и шутить...

На другой день принесли фотоснимки с результатами нашего удара. Сильно повреждены транспорт и самоходная баржа в порту, сожжен гараж, в Двуякорной бухте потоплено четыре катера. Закончив разбор, Андрей Яковлевич Ефремов поставил новую боевую задачу:

– Сегодня ночью совершаем налет на аэродромы Керчь-два и Багерово. В Багерово пятьдесять "сто десятых", в Керчи - двадцать пять транспортных машин и бомбардировщиков.

Вечером вылетели.

За Краснодаром отвесной стеной встала высокая облачность. Посоветовавшись со штурманом, решил подняться на четыре тысячи метров, чтобы выйти к цели с приглушенными моторами. Как только вошли в облака, самолет начало трясти, бросать из стороны в сторону. С трудом удерживаю штурвал, его буквально вырывает из рук. Изредка вспыхивают зарницы молний.

– Попали в переплет, командир!
– кричит Димыч.
– Скорей выходи!

– Самолет светится!
– докладывает Панов.

Действительно, зеленоватые змейки сбегают с фонаря кабины. Кроме того, началось обледенение крыльев - это уже совсем плохо. С опозданием осознаю опасность. Ясно, что совершил непростительную ошибку, надеясь пробить грозовые облака. Надо немедленно развернуться на обратный курс...

На счастье, обошлось благополучно. Через несколько минут беспорядочной тряски показались темные пятна "окон", мелькнул край луны. Руки тряслись, пот застилал глаза. Вспомнился случай, еще в аэроклубе, когда мы с Алефиренко попробовали проскочить облако...