Фронт без тыла

Уже почти сорок лет берегу я свои записи и письма военных лет. Они очень краткие, они наспех набросаны на листах школьных тетрадок, записных книжек, просто на обрывках бумаги. Их уже трудно читать — время… Я храню их потому, что знаю, как легко забывается пережитое, как стирается в памяти главное и остается совсем несущественное, как по прошествии лет начинает казаться, что одно было лучше, чем на самом деле, а другое хуже. Мы многое

забываем. Даже мы, пережившие такое, что забыть, как нам когда-то казалось, нельзя.

Много раз пытался я начать писать. Не было дня, чтобы не думал о необходимости рассказать о том, чему был свидетелем, в чем довелось участвовать. Я чувствовал свой долг перед товарищами — теми, с кем встретил Победу, и теми, чьи жизни были отданы ей в жертву за четыре, за три, за два, за год до мая сорок пятого. Сотни раз брался за перо. И всегда откладывал его в сторону: боялся, что не смогу.

Увидеть, пережить, запомнить — этого ведь так мало, думал я. Было обыкновенное лето, обыкновенный июнь. Были обыкновенные люди, такие же, как живут сейчас. И делали они обыкновенное дело. А потом пришлось им надеть сапоги и шинели и долгие четыре года заниматься самым страшным, что есть на свете, — воевать. Загонять патроны в обойму, целиться в чью-то голову, нажимать на спусковой крючок и знать, что это чья-то смерть, а значит, твоя жизнь.

Укрываться от пуль и подставлять им грудь. Хоронить товарищей. Отступать. Побеждать в бою. Рваться к победе и победить.

Все это делали вчерашние рабочие, студенты, колхозники, инженеры, служащие — совсем не герои от рождения. И представлять, что их подвиг был как-то по особенному обставлен, неверно: война стала тогда работой, будничным делом. Только цель этих будней была великой — Победа.

С первых дней партизанской войны под Ленинградом и до самого ее окончания мне довелось быть в строю. С небольшим, правда, перерывом: ранение, эвакуация в советский тыл, месяц в приуральском госпитале. Я начинал командиром маленького батальона, а заканчивал заместителем начальника опергруппы Ленинградского штаба партизанского движения при Военном совете Волховского фронта. На моих глазах война во вражеском тылу прошла все свои стадии: от неумелых и разрозненных действий первых наших отрядов и групп до мощного, высокоорганизованного, единого выступления многотысячной массы восставшего народа, освобождавшего свою землю от ига оккупантов задолго до прихода частей Красной Армии.

Да, самые обыкновенные люди поднялись в сорок первом на защиту Родины. Но то, что они совершили — каждый в отдельности и все вместе, — дало советскому человеку право называться Героем.

О минувшей войне написаны сотни книг. Еще сотни будут написаны. И все-таки не настанет, наверное, время, когда добавить к уже рассказанному станет нечего. Партизанское движение тоже не исключение.

Идут годы. Нас, ветеранов, остается в живых все меньше и меньше, а белые пятна в описаниях истории борьбы ленинградских партизан все еще остаются. И в этой связи именно мы должны сегодня первыми браться за перо.

Хочу поблагодарить всех тех моих боевых товарищей, которые помогали мне в работе над рукописью. Прежде всего — К. Д. Карицкого, Н. М. Громова, Г. М. Журавлева, Б. Н. Титова, А. П. Чайку, Г. А. Толярчика, Г. Л. Акмолинского, Д. И. Власова, И. В. Виноградова, В. П. Плохого, В. П. Гордина, П. Г. Матвеева. Переписка с ними, беседы при встречах, обмен мнениями восполняли те пробелы, которые образовались в ощущении прошлого с течением времени, — ведь сколько его прошло с военной поры!

Этот день навсегда запомнили тысячи и тысячи людей. Я уверен — он памятен всем в деталях, в подробностях даже самых незначительных. И не потому, что мы именно тогда поняли всю неотвратимость и весь ужас случившегося — война! — а потому, мне кажется, что в каждый из потянувшихся от июня сорок первого к маю сорок пятого года дней все думали о той жизни, которая осталась позади, и, конечно же, последние дни, часы, минуты этой жизни — радостной, счастливой, мирной — мы все бесконечное количество раз перебирали в памяти, и казались они особенно прекрасными.

Тот день был солнечным. Хорошее летнее воскресенье. Рано утром я выехал на стрелково-охотничий стенд, который находился вблизи Стрельны, у залива, в районе Знаменки. Там проходили соревнования на первенство города.

В то время я заведовал учебно-спортивным отделом городского Комитета по физической культуре и спорту и преподавал по совместительству на кафедре физвоспитания в Ленинградском институте инженеров железнодорожного транспорта. На стенд я попал впервые, и организаторы первенства с увлечением объясняли мне правила состязаний: показывали мастерскую по производству летающих мишеней-тарелочек, работу метательных приспособлений, знакомили со спортсменами. Интересным был состав участников. Молодые, крепкие ребята — и рядом пожилые мужчины и даже старики. Женщины, молоденькие девушки — и совсем мальчишки лет по двенадцать-пятнадцать. Студенты, рабочие, ученые, художники, инженеры, школьники, служащие…

Я познакомился тогда с одним из самых страстных энтузиастов этого вида спорта, председателем секции стендовой стрельбы Евгением Михайловичем Глинтерником. Он был известен еще и тем, что писал увлекательнейшие охотничьи рассказы. Впоследствии нам довелось много лет работать вместе. Здесь же познакомился я и с художником Александром Александровичем Блинковым, тоже страстным стендовиком. Он, кстати, не оставил своей привязанности и по сей день. Через несколько месяцев наши пути сошлись в Партизанском крае.

…Соревнования в полном разгаре. Гремят выстрелы. Разлетаются на мелкие куски взлетающие мишени. С азартом подсчитываются результаты. Бурная реакция зрителей на удачу и не менее бурная — на ошибки. Словом, кипящая атмосфера соревнований. А небо безоблачно. Тихо. И жара. Только странная деталь: удивительно много самолетов в воздухе.

По пути домой я обратил внимание на какие-то группы людей около Кировского завода. У некоторых через плечо противогазные сумки. Какое-то оживление. Впрочем, я был слишком увлечен впервые увиденными соревнованиями и смотрел в окно рассеянно.

Следующая картинка в воспоминаниях — возвращение домой. Мне говорят о том, что несколько раз звонили из комитета. Просили связаться с ними немедленно.

Я набираю номер — и это оглушающее известие: война!

Спорткомитет находился тогда на Фонтанке, в здании, где размещается сейчас Дом ДОСААФ. Полчаса на дорогу, еще несколько минут ожидания. Затем в кабинете председателя комитета А. А. Гусева началось совещание.

Существо дела — перестройка работы Комитета по физической культуре и спорту с учетом условий военного времени. И, как нередко бывает в случаях резкого изменения обстановки, никто, в том числе и председатель, толком не знает, что же на самом деле необходимо, что первостепенно, а что менее важно. Сейчас наивными и странными покажутся выдвигавшиеся в тот день идеи: о подготовке силами спортивных специалистов резерва для армии, об организации лечебной гимнастики в военных госпиталях и другом подобном. Но кто знал в те часы масштаб случившегося!