Фриленды
Шрифт:
Флора, которой не коснулись события в Джойфилдсе, не могла относиться к ним очень серьезно. Да, по правде говоря, если не считать Феликса и поэзии, неизвестно, относилась ли она к чему-нибудь серьезно. У нее была та немного отвлеченная натура, которые особенно часто встречаются в Хемпстеде. Когда Феликс потребовал от нее помощи, она могла предложить только, чтобы Феликс, кончив писать «Последнего Пахаря», повез их всех за границу. «Давайте осмотрим Норвегию и Швецию, где никто из нас никогда не был, а оттуда можно будет через Финляндию поехать в Россию…»
Чувствуя себя человеком, пытающимся потушить горящий
— Что делать с ребенком, который весь день думает, думает и никому не говорит, о чем он думает?
Полуобернувшись, она ему улыбнулась:
— Знаю, папочка. Я свинья, правда?
Это сравнение с животным, которое славится своим упрямством, его не обнадежило. Потом она прижала его руку к себе, и он услышал, как она шепчет:
— Неужели все дочери такие дряни?
Он понял, что она подразумевала: «Я хочу только его одного, никому его не отдам, и ничего мне теперь больше не надо на всем белом свете!»
Он ей с грустью ответил:
— Чего же еще от вас ждать?
— Ах, папочка! — воскликнула она, но тем дело и кончилось.
Однако четыре дня спустя она пришла к нему в кабинет и протянула ему письмо; лицо у нее было такое взволнованное и пылающее, что Феликс, уронив перо, в испуге вскочил.
— Прочти, папа. Это неправда! Не может быть! Какой ужас! Что мне делать?
Письмо было написано прямым мальчишеским почерком:
«Вустер. Отель „Король Карл“,
7-го августа.
Недда, любимая,
Только что судили Боба. Его приговорили к трем годам тюрьмы. Сидеть там и смотреть на него было просто ужасно. Он этого не вынесет. Еще страшнее было видеть, как он смотрит на меня. Я больше не могу. Я пойду и сознаюсь во всем. Я обязан это сделать. У меня все продумано; им придется выпустить его. Пойми, если бы не я, он бы никогда этого не сделал. Для меня это вопрос чести. Я не могу позволить, чтобы он так страдал. У меня это не внезапный порыв. Я уже давно решил это сделать, если его признают виновным. Так что в каком-то смысле я испытываю даже облегчение. Я хотел бы раньше повидать тебя, но ты только расстроишься, и у меня потом не хватит духа довести дело до конца. Недда, любовь моя, если ты меня еще не разлюбишь, когда я выйду на свободу, мы с тобой уедем в Новую Зеландию, подальше от этой страны, где тиранят таких бедняг, как Боб. Будь мужественной! Если мне позволят, я завтра тебе
Твой Дирек».
Первое, что вспомнил Феликс, прочтя эти излияния, был взгляд, который кинул маленький адвокат на Дирека, когда тот устроил сцену на следствии, и его слова: «А он тут не замешан, а?» Потом он подумал: «Может быть, именно это сразу разрубит узел?» Но все это заглушила третья мысль: «Бедная девочка! Как он смеет, этот мальчишка, опять причинять ей такие страдания!»
Он услышал, как она воскликнула:
— Трайст сам мне сказал, — что сделал это он! Он мне сказал, когда я была у него в тюрьме. Никакая честь не может потребовать, чтобы человек говорил неправду! Папа, помоги мне!
Феликс не сразу справился с наплывом противоречивых чувств.
— Он написал это письмо вчера вечером, — растерянно произнес он. — Он уже мог выполнить свое намерение. Надо сейчас же поехать к Джону.
Недда стиснула руки:
— Да-да! Конечно!
И у Феликса не хватило мужества сказать вслух то, что он подумал: «Я, правда, не верю, что он нам сможет помочь!» Но хотя, трезво рассуждая, дело обстояло именно так, все же было приятно пойти к человеку, который мог разобраться во всей этой неразберихе, ничего не приукрашивая.
— И на всякий случай все-таки телеграфируем Диреку.
Они тут же отправились на почту, где Феликс составил такую телеграмму:
«Совершенно неуместное благородство, на которое не имеете права, ждите нашего приезда. Феликс Фриленд».
Дав прочесть это Недде, он сунул бланк в окошечко, чувствуя себя очень неловко, ибо употребил слово «благородство».
По дороге к метро он крепко держал ее под руку — для того ли, чтобы вселить в нее храбрость, или, наоборот, стараясь набраться храбрости от нее, — трудно сказать, но он всем сердцем ощущал ее тревогу. Они добрались до Уайтхолла, почти не обменявшись ни словом, написали на визитной карточке «срочно» и уже через десять минут проникли к Джону.
Джон принял их, стоя в высокой белой комнате, где пахло табаком и бумагой; вся обстановка ее состояла из пяти зеленых стульев, стола и бюро с огромным количеством отделений и ящичков, за которым он, очевидно, работал. Феликс, сразу замечавший все, что касалось его дочери, увидел, с каким трепетом она поздоровалась с дядей и как сразу растаяла ледяная неподвижность его лица. Когда они с Неддой уселись на зеленые стулья, а Джон — у своего бюро, Феликс молча отдал ему письмо Дирека. Джон прочел его и поглядел на Недду. Потом вынул из кармана трубку, которую, видимо, набил еще до их прихода, закурил и еще раз перечитал письмо.
— Он тут ни при чем? — спросил он, прямо глядя на Недду. — Честное слово?
— Ни при чем, дядя Джон. Ему только кажется, что своими разговорами о несправедливости он толкнул Трайста на этот поступок.
Джон кивнул: лицо девушки убедило его в том, что она говорит правду.
— Есть доказательства?
— Трайст мне сам сказал в тюрьме, что виноват он. Он мне признался, что на него вдруг что-то нашло, когда он увидел сено.
Они помолчали.
— Хорошо! — сказал наконец Джон. — Мы с тобой и отцом поедем туда и поговорим с полицией.