Фридрих Шиллер
Шрифт:
Впрочем, некоторая высокопарность образа шиллеровской Иоанны, как и весь торжественный, приподнятый строй этой драмы-оды обусловлены задачей, которую ставил перед собой поэт: воспеть, восславить патриотический подвиг осмеянной Вольтером героини.
Ни в одном произведении, написанном до «Орлеанской девы», не высказывает Шиллер с такой отчетливостью свое понимание народа как нравственной основы общества и главной движущей силы прогресса.
Ни в одном другом из шиллеровских произведений не слышна так перекличка с идеями французской революции, как в романтической трагедии.
Есть в этой драме сцена, где содержится непосредственный отклик поэта на события великой революции по ту сторону Рейна.
Поверив
Вот ее ответ королю:
Будь в счастье человек, как был в несчастье; На высоте величия земного Не позабудь, что значит друг в беде: То испытал ты в горьком униженье; К беднейшему в народе правосудным И милостивым будь: из бедной кущи Тебе извел спасительницу бог… Вся Франция твою признает власть: Ты праотцом владык великих будешь; Потомки от тебя своею славой Затмят своих предшественников славу; И род твой будет цвесть, доколь любовь Он сохранит к себе в душе народа; Лишь гордостью погибнуть может он; И в низкой хижине, откуда ныне Спаситель вышел твой, таится грозно Для правнуков виновных истребленье.В десятилетие, которое прошло после якобинской диктатуры, осужденной в свое время немецким поэтом, снова и снова возвращается он мысленно к революционным событиям по ту сторону Рейна.
Жалкими оказались результаты буржуазной революции, установившей царство чистогана и корысти, преступными развязанные ею агрессивные войны. Но Шиллер умеет отделить результаты и следствия революции от ее демократической основы. Он отвергал в годы Робеспьера и Марата бурную революционную стихию, насилие как средство переделки социального порядка. Логика мыслителя и честность поэта-свободолюбца приводят его теперь к их признанию: справедливым возмездием народа его преступным владыкам называет Шиллер в «Орлеанской деве» революцию.
Из «низкой хижины» вышла спасительница Франции — Иоанна, дочь простого народа.
Она не новый вождь, явившийся перед войском.
Это сила и вдохновение самого народа, деятельной стихии, единственно способной спасти страну.
Кто, кроме народа, может вернуть родине утраченную национальную самостоятельность? К такому выводу подводил современников поэт своею «романтической трагедией».
Какое исключительно острое политическое звучание должен был иметь этот вывод в Германии начала XIX столетия, в годы, обнажившие перед всем миром позорное бессилие немецкого мелкокняжеского абсолютизма. Драма о далеком историческом прошлом воспринималась как глубоко актуальное произведение.
Но для того чтобы попасть на подмостки немецких театров, где в 1812–1813 годах будет она вызывать взрывы патриотического энтузиазма, романтической трагедии надо было получить сценическое крещение в Веймаре, в театре Шиллера и Гете, — ведь для него она и была написана.
Увы, Гете и Шиллер создают славу этого театра, но хозяин его по-прежнему Карл Август.
Герцог Веймарский не торопится с разрешением на постановку «Орлеанской девы».
Приняв позу защитника интересов поэта, он высказывает опасение, как бы шиллеровская «реабилитация Жанны д’Арк» не была иронически встречена веймарской придворной публикой, наизусть цитирующей
Шиллер знает: причина задержки глубже.
Герцог далеко не в восторге от возвеличения образа народной героини, от провозглашения революции справедливым возмездием народа его преступным властителям и прежде всего… прежде всего от основной идеи драмы: только народу по силам спасти свою страну от национальной катастрофы.
Более двух лет не дает Карл Август разрешения на постановку «Орлеанской девы».
Она уже гремит по театрам Германии: в Лейпциге, Берлине, Гамбурге, Магдебурге, Дрездене, в столице империи — Вене, где ее, правда, основательно покорежила цензура, в Касселе, Шверине, Нюрнберге, даже на родине Шиллера — в Штутгарте. А Карл Август все медлит… Только 23 апреля 1803 года состоялась премьера «романтической трагедии» на веймарской сцене.
В сентябре 1801 года Шиллер с Лоттой и маленьким Карлом едут в Лейпциг, — здесь 11 сентября «Орлеанская дева» впервые увидела свет рампы.
Но может ли он быть так близко от своего верного Кернера и не навестить его?! Около месяца Шиллер с семьей гостит у друзей. Снова увитый виноградом домик в Лошвице, где были написаны восторженные строки оды «К радости» и создавался «Карлос», становится пристанищем поэта. Только сырые осенние ночи вынуждают его перебраться в Дрезден… Шиллер, Кернер, Минна, Дора — в сборе почти весь дружеский «пятилистник». До середины сентября остается поэт с дрезденскими друзьями, чтобы расстаться с ними на этот раз навсегда…
В Лейпциг Шиллер приезжает к третьему спектаклю «Орлеанской девы» — 17 сентября.
Маленький «Театр у Ранштедских ворот», где играют «с высочайшего соизволения», как гласит афиша, «привилегированные немецкие актеры Саксонского курфюршества», переполнен. Спектакль по традиции тех лет должен начаться в шесть часов, но не успевает публика заполнить зрительный зал, как разносится весть, что приехал Шиллер. Его встречают трубы и литавры оркестра, аплодисменты. Весь антракт, оглушенный овациями, вынужден он раскланиваться из ложи. После конца спектакля все кидаются к выходу, чтобы еще раз увидеть автора. Площадь у Ранштедских ворот запружена возбужденной, восторженной толпой. И вот из дверей театра появляется длинная фигура поэта. Публика расступается перед ним, замирает в благоговейном молчании. Все обнажают головы… Он идет, чуть сутулясь, по этому живому коридору. Наконец крики: «Да здравствует Шиллер!», «Виват!» — взрывают тишину…
«Только князья удостаивались такой чести», — сообщает дочери Луизе старушка Шиллер, до которой дошли сведения об этом триумфе.
Но сам поэт равнодушен к почестям и шумной славе. А на этот раз восторги зрителей вызывают у него даже некоторое чувство досады. Он не удовлетворен чтением стихов, которым — увы! — не сумели овладеть «привилегированные» бедняки-актеры; судьба не осчастливила их ученичеством в классической школе Гете, Веймарском театре.
Даже лучшие из них, сетует автор, «так отвратительно корежили ямбы», что он всерьез задумывается, не переписать ли всю драму прозой.
К счастью, этот план остался неосуществленным…
Берлинский, Гамбургский, Дрезденский театры уже требовали у поэта рукопись пьесы. Триумфальный успех сопровождал каждый спектакль этой драмы, так много говорившей сердцам патриотов.
СУДЬБЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ — СУДЬБЫ НАРОДНЫЕ
«Нет есть предел насилию тиранов!»
Никто не мог бы с большим правом, чем Шиллер, повторить слова Гумбольдта. «Ищите мою жизнь в моих произведениях». Другой жизни, кроме творчества, не было у поэта.