Фрейлина
Шрифт:
— Таисия Алексеевна, — осторожно напомнила я.
— Я помню! Конечно же, я помню. Разрешите откланяться, ваше благородие, — прихватив саквояж, мужчина вышел в дверь, осторожно прикрыв ее за собой.
Приятный… Не дворянин, но очень способный, если служит при дворе.
Слегка напрягло его обращение. Я не знала… до наших дней не дошло, как принято было обращаться к младшим фрейлинам. Со старшим составом все ясно, а вот здесь… Для младших был предусмотрен чин «фрейлина» и он относился к низшему звену в иерархии придворных
Звучало странно. И не спросишь же!
Устроившись удобнее, я прислушалась к себе. Кроме живота, продолжала болеть голова, но эта боль с самого начала была какой-то… тупой и терпимой? Последствия сотрясения? Или даже гибели через этот удар? Лучше не заморачиваться, раз на этот вопрос ответа нет и не будет.
Девица в голубом стояла молча, отвернувшись от меня и глядя в окно. Ее молчание чувствовалось враждебным. Да и как иначе после тех ее слов? И у меня уже имелись на ее счет кое-какие догадки.
— И? — надоело мне ждать.
— Ты не смеешь обвинять меня в чем бы то ни было! — резко обернулась она. Прошла к кровати и, сев в полу-кресло, продолжила, глядя на меня с вызовом:
— Я всей душой предана государыне и не позволила себе ни слова лжи. Скажешь, была неправа? Здесь мы на службе и любые отношения, бывшие важными до этого времени, сами собой отступают, оставляя нам только долг.
Я лежала, она сидела. Но из-за высоты кровати наши лица были на одной уровне. Красивое лицо, несмотря на неприязнь ко мне, буквально написанную на нем огромными буквами. Славянская красота, неброская, но безусловная.
— В Смольном за такое тебе сделали бы темную, — вспомнились мне институтские нравы. Несмотря на жесточайший контроль, девочки находили способы. И дрались, и мстили.
Анна усмехнулась, отводя взгляд и просила:
— Государыня не знала, что ты, по сути своей, «мовешка». Разве не должна она знать правду? Что зимой ты нарочно падала в обмороки, чтобы погреться и досыта поесть в лазарете. И подкупала сторожа, чтобы он носил тебе булки.
— А кто мешал тебе делать то же самое? — удивилась я.
— Это нарушение! Но если бы я знала, что во фрейлины берут не только за заслуги!.. — поперхнулась она эмоциями.
— Осторожнее, не тебе судить о резонах Ее величества, — напомнила я.
— Сомневаюсь, что теперь они имеют для нее значение. И уверена — Ее величество пересмотрит свое решение, исходя из новых…
— … наветов. Что еще ты ей рассказала?
— Правду! Что ты давала денег экономке, чтобы она не перлюстрировала твои письма домой. И еще как-то отодрала бумажку в Новом завете, которой было заклеено срамное «не прелюбодействуй». И сделала дыру на чулке Софи, за что она потом носила его приколотым на груди весь день и даже на встрече с родными!
— Она заслужила
— Неважно! Это ужасно подло. И разве это не ты сказала… дай вспомнить: «Хочу умереть, и чтобы гроб выставили в танцевальной зале. Учителя скорбят, бонна рыдает, а я лежу вся в цветах, красивая»?
— Далеко пойдешь, — задумчиво отметила я, веря ей на все сто.
Тема смерти была популярна у смолянок. В тех условиях в какие-то моменты вполне реально было желать ее для себя — как избавления. А с живым характером Таи, который сейчас открывался… наверное, строгости институтского режима были для нее настоящей пыткой. Мне она уже нравилась, в чем-то мы были очень похожи. Стремлением к свободе? Я — внутренней, она — личной.
— Надеюсь на это, — согласилась Анна.
— Альбом тоже ты отдала? — уточнила я просто для порядка.
— Императрица должна знать о нас все. Ты не согласна?
— Согласна. А что я шагнула в воду?
— Так и было! Ты определенно качнулась к воде. И рыдала еще накануне — все к одному!
— Понятно, — вздохнула я. Хотелось спать и есть. Нужно отлежаться и выздороветь, мне нужно было это время. Все остальное — потом.
— А кормить меня будут? — вспомнилось, кстати.
— Как только гофмейстерина даст распоряжение, еду принесут. И, скорее всего, это будет другая прислуга — не Катя, — съехидничала Анна.
— Но ты уже поела.
— У меня не отозвали горничную, — усмехнулась она, — ничего… помнишь, нам говорили, что голодать полезно?
— А в Великий пост невозможно было уснуть и многие плакали в подушку… — вспомнились откровения бывших смолянок.
— … из-за голода, — медленно кивнула она, глядя на окно: — С него и мерзнешь сильнее. Иногда я засыпала только под утро, так и не согревшись.
— Не стоит тратить силы на вражду, Анни. Это глупо. К тому же, я никак не могла повлиять на решение государыни. Сама была крайне удивлена такой удачей. Но знаю теперь, что были учтены заслуги родных.
— Мой папаотличился в Бородинском сражении, был личным адъютантом великого князя, сопровождал потом государя во всех путешествиях! Ты не заслужила свой шифр, даже третий! Я имела право подать прошение на фрейлину — не сделала ни единого нарушения, а ты просто не попалась! — вскочила она с кресла.
— Я помню, что ты скучная «парфетка», а еще ты красива. Все это учтено — ты здесь, — пожала я плечами, — и ты не выдала меня там. Здесь тоже не спеши быть так полезна — я не в счет, но у тебя могут появиться действительно серьезные враги. Нам лучше держаться вместе — не думаешь? — получилось немного грустно. Я устала. Я болею…
— Если ты здесь останешься, — непримиримо мотнула она буклями.
— Если я здесь останусь. Но ты со мной согласна? — не хотелось начинать жизнь здесь, распыляясь на вещи несерьезные.