Фреон

Клочков Сергей Александрович

— Ну, да, в общем.

— У вас много слов, которые вам не нужны. — Пенка сказала это почти печально, и я вдруг понял, что именно не так было с её речью, казавшейся, несмотря на правильность, совершенно чуждой, нечеловеческой. У мутанта была почти идеальная дикция, она чётко проговаривала каждую букву, но паузы в самой речи были на удивление неравномерны. Мне вдруг показалось, что она придирчиво подбирала слова из того набора, что хранился в её голове, иногда задумываясь над правильностью своего выбора.

— Я не понимаю, зачем много разных слов для одинаковых вещей. — Пенка задержалась на площадке, и тут же мимо неё по лестничному маршу

пробежали «слепыши», видимо, на разведку второго этажа. — Когда в голове хранится много разных слов для одинаковых вещей, можно запутаться. Можно подумать неправду, сказать неправду, запутать себя и других. Я этого не понимала. Доктор говорил мне, что если человек не будет говорить себе неправду, ему будет очень плохо. Что если человек будет говорить себе только то, что есть на самом деле, он не захочет жить. Я не понимала, почему так. Ведь неправда — то, чего нет. Зачем думать о том, чего нет?

Пенка помолчала, потом отвернулась и пошла наверх — видимо, слепые псы не нашли на втором этаже ничего угрожающего.

— Доктор сказал, что быть человеком хорошо. Доктор очень умный, он учил меня думать, говорить, рисовать. Хотел научить быть человеком. Я не могу. Не умею думать о том, чего нет.

Пенка что-то невнятно проворчала, издала тихое длинное шипение, после чего коротко, звучно рявкнула. Что-то в полутьме второго этажа гулко взвыло, заскребло когтями, послышался частый топот и громкий звон разбитого стекла.

— Один большой тупой зверь был наверху. Он опасный для вас. Я сделала ему стремаюсь, и он убежал. Можно идти.

На втором этаже были следы «сталкерской жизни». А если быть точнее, жизни «свободовской»: два старых кострища на полу, уже засыпанные пылью, штабелёк гнилых дров, ящики, закопченный чайник с отколовшейся эмалью. А на стене — талантливо исполненный угольком портрет Че Гевары, уже знакомые профили волчьих голов с подписью «мы не рабы», «Свободу всем даром» и стилизованные рисунки конопляных листьев. Больше половины стёкол в окнах были разбиты, и от непогоды краска местами почти полностью слезла со стен, а книги на поваленной тумбочке разбухли и потемнели. Запах влажного бетона, гнили и резкий, солоноватый душок зверя, недавно выбившего собой одно из целых окон и, видимо, оставившего за собой многочисленные клочья белёсой линялой шерсти.

— Эх… наши здесь были когда-то. — Фельдшер прошёлся вдоль стены, рассматривая рисунки. — Если бы не долбануло в седьмом годе, жили бы мы тут и не тужили.

— Да здесь вроде и так ништяково. — Ересь осмотрелся, пожал плечами. — Чего ушли?

— Смотри. — Я показал на дальний угол большого помещения, видимо, какого-то цеха. — Видишь, пятна тёмные и бетон выкрошился? А чуть ближе к нам, во-он, где станки, в воздухе как будто шарик маленький висит, присмотрись. Заметил?

— Ну.

— Так это смерть, друг Философ. И фон здесь не сильно полезный для здоровья — озеро рядом очень грязное. Вот потому и ушли, собственно.

— Ясно… — Ересь тут же потерял спокойный, почти расслабленный вид, начал осматриваться.

— В общем, народ, так. Раз уж ночуем здесь, рекомендую вниз по лестнице не ходить даже по нужде. «Кисель» из подвалов выплёскивает время от времени, ежели вляпаетесь, то и костей не останется. По цеху не шататься, углы не исследовать, в окнах не светиться. Спать… хм… да, будем по очереди.

Я покосился на Пенку. Мутант сбросил плащ, оставшись только в сильно изношенном, потёртом комбинезоне с оборванными у щиколоток штанинами, покрытыми

белёсой бахромой. Под плащом у неё оказался и небольшой рюкзак, который она аккуратно сняла, положила на пол и мягко уселась по-турецки, уложив гигантскую «боевую» руку на колени. И замерла в полной неподвижности. Я отметил, что сама рука, уже не скрытая плащом, была на вид тоньше и легче, нежели у «обычных» изломов, но роговая «пила» на ребре ладони была, пожалуй, даже мощнее. Впрочем, внешняя лёгкость и тонкость руки были обманчивы — башку матёрому кровососу снесла одним ударом, и нужно заметить, жилы и мясо у этой тварюги не всяким ножом распилишь, клинок вязнет. Верю молве, что излом своей фирменной оплеухой титановый шлем вместе с головой сминает… а как прихватила меня Пенка недавно за руку, причём не боевой, правой, а левой, вполне себе девичьей ладошкой, так до сих пор багровый синячище вокруг запястья, похожий на браслет.

— Слушай, вот чего хотел спросить-то… ты почему за нами ходила, помогала нам?

— Вы нужны, — спокойно, ровно ответила Пенка, даже не шелохнувшись.

— Кому? И зачем?

— Так надо. — На этот раз чуть повернулась ко мне и снова замерла. А мне слегка заложило уши, буквально на полсекунды, однако шатающиеся по цеху два слепых пса разом подняли морды, насторожились, после чего один из них уверенно потопал к лестнице, а второй занял вахту возле провала в полу. Послышались частые похрюкивания и тонкие взвизги тушканов, но Пенка оставалась спокойной — должно быть, тоже её свита. Пять довольно крупных пёстрых зверьков, пружинисто отталкиваясь длинными задними лапками, пробежали мимо нас и ловко запрыгнули на подоконники. Наверное, впервые вижу живого тушкана так близко — тварь эта исключительно быстрая, и, несмотря на пустяковый размер, весьма опасная. Крупная стая этих, похожих на длинноногих костлявых крыс зверьков валит крупную плоть на счёт раз, известны случаи нападений и на чернобыльских кабанов. Стая из десятка вертлявых, живучих, с отличной реакцией тушканов может устроить охоту и на одинокого сталкера. Случаи бывали… и если попался им, то на броню не рассчитывай: бритвенно-острые резцы без труда справятся даже с особо прочным материалом «Кольчуги». Обоняние у них никудышное, слух тоже не ахти, но вот зрение отменное, потому и любят контролёры и изломы «хомутать» нескольких тушканов, в основном в качестве наблюдателей. Ишь, крутят костлявыми головами, поднимаясь поминутно на длинных лапах.

— Надо, — продолжила Пенка. — Нужно ходить за людьми, чтобы не потерять то, чему учил меня Доктор. Я должна часто слышать мысли, должна говорить. А потом я поняла, что вы нужны.

— Если бы я что понял…

— Нет слов объяснить. Нужен ты, нужен Фельдшер. Будущее должно быть с вами. Так надо.

— А я? — Ересь посмотрел на Пенку с лёгким прищуром. — Я нужен?

— Нет.

— Зачепись! По ходу, нигде я не нужен. — Философ невесело усмехнулся. — И тут я левым чуваком оказался.

— Почему сразу к нам не вышла? — спросил Фельдшер.

— Я вышла — вы не знали, вы застрелили. Это просто. Всегда так с теми, кто на вас не похож. Так говорил Доктор — берегись людей. Я береглась. Я рисовала. Я помогала. Вы привыкали.

А ведь верно, чёрт возьми. Измолотили бы из трёх стволов ещё на подходах — излома бы я определил на расстоянии, а если ещё и в лицо увидел, даже разбираться не стал, с чем гость из Зоны пожаловал. Даже тогда, у насыпи, рука к стволу дёрнулась, хотя уже знал, что не опасен мутант.