Френки и Майкл
Шрифт:
– Если не хотите, чтобы вас вернули пасти овец, – любезно ответил я, – соблюдайте субординацию.
Он вполголоса выругался, проклиная основу нашей конституционной свободы – верховную эльфийскую бюрократию.
Франсуаз неодобрительно посмотрела на меня, но я лишь улыбнулся. Поскольку шериф располагал сведениями, которые нас интересовали, и был слишком высокого о себе мнения, чтобы поделиться ими добровольно, существовал только один способ заставить его разговориться. Он должен был поверить, что этого хочет он, а не мы.
– Буйство настигает
Вертолет оторвался от земли и стал подниматься, навинчиваясь лопастями на небесную спираль.
– Кончается тем, что мне приходится закапывать целые деревни, – продолжал шериф. – Будь наше правительство таким же богатым, как ваше, мы поступали бы с выродками так, как следует поступать. Сажали бы их в одиночные камеры и не давали даже разговаривать.
– Нельзя осуждать человека до того, как он совершит преступление, – возразила Франсуаз.
– Можно, если он опасен, – возразил шериф.
– Наверное, именно по этой причине ваше правительство не настолько богато, – предположил я. – Из-за такого отношения к людям.
Шериф что-то сказал, я не расслышал из-за шума летящего вертолета. Но мне показалось, будто он произнес «мировой эльфийский империализм».
– Как все началось на этот раз? – осведомилась Франсуаз.
– Так, как это обычно бывает. Банда выродков нахлебалась крови и пошла вразнос. Одного из них мы взяли почти сразу же; держим его в особой тюрьме, в пустыне – там, где его родичи не смогут его освободить. Мы летим туда.
– По-вашему, он может быть нам полезен? – не без сомнения поинтересовался я.
– Мне нет дела до того, полезен он вам или нет, – отвечал шериф. – Я говорю с ним по несколько раз в день – и каждый раз он рассказывает мне что-то новое.
– Лучше настройте телевизор на образовательный канал, – посоветовал я. Шериф не ответил.
Алые волны рассвета ласкали розовые кудри облаков. Черные тени гор ложились на пустыню и ползли по желтым камням, чтобы к полудню исчезнуть, но вскоре появиться снова.
Прозрачное небо подрагивало над нашими головами, тревожимое вертолетными винтами. И вот яркий луч солнца, торжествующий крик восходящего дня вырвался из-за гряды гор Василисков и пронзил воздух, осветив каменистую пустыню, по которой торопливым жуком бежала черная тень вертолета.
– Ваша тюрьма на самом деле находится далеко, шериф, – сказал я.
– Это особая тюрьма.
Далеко, почти на горизонте, показались какие-то то ли горы, то ли строения.
– Это и есть она? – спросила Франсуаз.
– Тюрьма Сокорро, мадемуазель Дюпон. Отсюда не сбегал никто, начиная с 1895 года.
Стая строений приближалась. Главное здание было приземистым; две сторожевые
Высокий забор из колючей проволоки окружал территорию. Тюремного двора не было, ибо не было среди заключенных тех, кому позволялось видеть солнечный свет; имелась лишь круглая бетонная площадка, предназначенная для вертолетов.
Наш вертолет бился лопастями о воздух, снижаясь. Четверо охранников выходили из караульного помещения, держа наготове штурмовые винтовки. Федеральный шериф распахнул дверцу и, пригибаясь, пошел им навстречу.
– Я попал в концлагерь или просто очень похоже? – осведомился я, выпрыгивая на холодный бетон.
– Когда интересы общества ставятся выше, чем права граждан, – ответила Франсуаз, – страна превращается в большую тюрьму, в которой правят военные. Так бывает везде.
Федеральный шериф поднес руку к голове, отдавая честь. Четверо военных, вышедшие ему навстречу, остановились; один из них шагнул вперед, опуская дуло штурмовой винтовки, и его пальцы тоже метнулись к черному козырьку.
– Разве не глупо отдавать честь, прикладывая руку к шляпе? – проговорил я, подавая девушке руку.
Франсуаз прекрасно может выпрыгнуть и сама, но она полагает необходимым, чтобы я за ней ухаживал.
– Прикладывать руку к брови, как это делают хобгоблины, ты тоже находишь глупым, – заметила она.
– Ты права, – согласился я. – Вообще, девушка может отдать свою честь только один раз; и как это военные ухитряются раздавать ее направо и налево?
Кончики губ Франсуаз изогнулись в усмешке.
Федеральный шериф произносил слова быстро и отрывисто, чтобы не дать крутящимся лопастям вертолета подхватить их и унести прочь.
– Я должен еще раз допросить арестованного, полковник. Люди со мной представляют Высокий анклав Дроу.
На военной форме человека, к которому он обращался, не было знаков различия; их не имел ни один из четверых, вышедших из низкого здания тюрьмы.
– Тюрьма такая маленькая? – спросила Франсуаз.
– Камеры находятся в подвальном этаже, – пояснил шериф. – Они вырублены в скале.
– Кто-то здесь начитался «Графа Монте-Кристо», – пробормотал я.
Комендант коротко кивнул головой. Высокий воротник его форменного кителя темно-зеленого цвета на мгновение отвернулся, и я увидел, что за складками первого воротника скрывается второй – белый и гладкий.
Комендант тюрьмы был священником.
– Идемте, – приказал он.
Он повернулся и пошел обратно, к низкой двери в каменной стене приземистого здания, которая, как оказалось, вновь была заперта изнутри.
Шериф направился следом за комендантом, не говоря ни слова; трое солдат, которые так и не опустили свои штурмовые винтовки, остались стоять на месте.
Они пришли в движение, только когда я и Франсуаз прошли мимо них. Четко, почти по-парадному развернувшись, они вновь взяли оружие наизготовку и замкнули шествие.