Франко

Хинкулов Леонид Федорович

За трехлетнее пребывание в школе василиан Ивась Франко в совершенстве овладел немецким языком и легко читал и переводил немецкие книги.

tar

шшв AM же, в Дрогобыче, в 1867 году Ивась по-ШтШ ступил в гимназию.

Здесь повторилось то же, что и в василианской школе: весь первый класс деревенского мальчика

продержали на последней — «ослиной лавке». Но при переходе во второй класс он получил вторую награду, а затем все шесть лет шел в классе первым или вторым.

Школьная

наука никогда не была Франко страшна. А по мере того как расширялся круг его знаний, она все чаще доставляла ему радости.

В годы поступления Ивася в реальную гимназию преподавание было переведено с немецкого языка на польский. Запрещены были телесные наказания. Появились новые учителя, стремившиеся привить учащимся нравственные принципы и навыки практической деятельности.

— Что из того, что ты умеешь исчислить поверхность геометрических тел, если ты не можешь изготовить простой коробочки! — говорил своим питомцам молодой математик Михонский. — Некошрыфг-из вас

, , У'*,.

живут у ремесленников, так должны обучиться ремеслам, потому что в жизни они могут очень понадобиться.

Как-то ученики Михонского сами соорудили каменную дорожку от входа в гимназию к улице. Когда работа была уже закончена, увидели, что лучше бы проложить ее в другом направлении. Каменную кладку разобрали, место засыпали землей, сровняли и засеяли травой. Новую дорожку сооружали около недели, но и она не понравилась ребятам. И они опять принялись ее разбирать и переделывать. Было затрачено много непроизводительного труда, но зато подростки на опыте учились целесообразности и экономичности в работе.

Михонский говорил ребятам:

— Вы физически крепнете и развиваетесь. Нужно, чтобы одновременно крепла и развивалась ваша сообразительность, ваше мастерство. Надо серьезно мыслить и практически смотреть на жизнь, надо понять, что значит жизненная целесообразность...

Он воспитывал у своих учеников любовь к книге, понимание искусства.

У него была собственная большая библиотека. И однажды Михонский дал Ивану Франко «Одиссею» в польском переводе.

Мальчик прочитал поэму очень быстро и принес учителю книгу.

— Ну, что, прочитал? — спросил Михонский.

— Прочитал.

— Так расскажи мне, что ты прочитал.

Ученик усердно принялся пересказывать чудесные и героические приключения Улисса: память у мальчика была редкая, и он прекрасно запомнил все, что показалось ему самым главным в поэме. Но учитель остался недоволен.

— Знаешь ли, — сказал он Ивасю, — ты прочитал только одну половину «Одиссеи»!

— Одну половину? — обрадовался подросток.

— Да, да, все, что ты мне рассказал, — это только половина поэмы.

— Значит, есть еще и вторая?

— Есть и вторая!

— Где же? Может быть, вы сможете дать мне и ее?

— Она здесь же, в этой книге. Ты только возьми и почитай е*це, тогда расскажешь мне и вторую половину... \

Мальчик (щл обескуражен и разочарован. Перечитывать книгу не хотелось. Он не понимал, какая же в поэме есть егйе «вторая половина».

Спустя

некоторое время Михонский сам ему напомнил:

— Ну, находишь вторую половину «Одиссеи»?

— Нет, не нахожу.

— А ты читаешь книгу во второй раз?

— Читаю.

— Не говори неправды! — не то с укором, не то с сожалением воскликнул учитель. — Ты не начинал читать во второй раз, иначе ты непременно нашел бы и вторую половину. Не начинал?

— Не начинал, — ответил пристыженный ученик.

— Вот оно что!

Ивась решил внимательно еще раз прочитать книгу.

И теперь он читал поэму медленнее, останавливаясь на описаниях, на бытовых сценах.

Перед ним вставали картины крестьянской жизни. Деревенский совет. Поездка на лошадях посреди плодоносных полей и садов. Народный праздник. Девушки, стирающие свое платье на реке. Пастух, поющий среди лугов. Все это так живо напоминало Ивасю его собственное детство, жизнь в деревне...

И мальчику показалось, что и в самом деле он открыл в поэме вторую половину — ту, которая содержательнее, богаче, увлекательнее, даже как будто и понятнее первой...

Франко теперь рассказал Михонскому содержание «Одиссеи» совсем иначе.

— Мне кажется, — сказал он, — что вся «Одиссея» — это как здание. Картины жизни народа составляют как бы фундамент, стены... А чудесные приключения — это только украшения, резьба, крылечки и балкончики на доме...

— Здорово! — воскликнул Михонский. — И тот, кто в первый раз осматривает дом, обратит прежде всего внимание на колонки да на орнаменты, на все эти второстепенные элементы отделки. Только человек, понимающий и внимательный, обратится к плану здания. Оценит прочность всего сооружения и целесообразность постройки... А вот для тех, кто обитает в доме, удобство планировки, долговечные стены, крепкие двери, теплые печи — все это гораздо важнее, чем всевозможные прикрасы, узоры и колоннады, которые не приносят решительно никакой пользы, а подчас еще и требуют забот...

Потом, помолчав немного, учитель добавил:

— Однако скажу тебе, что обе эти половины в содержании «Одиссеи», которые ты заметил, — это еще только одна сторона предмета, а за ней скрывается нечто еще более любопытное.

Ивась изумленно посмотрел на Михонского.

— Видишь ли, — продолжал тот, — читая книгу в первый раз, ты словно бы пробежал через поле по узенькой тропинке, при этом ты любовался только самим бегом да извилинами и неожиданными поворотами тропинки. Правда?

— Правда.

— Читая поэму вторично, ты уже увидел, что эта тропинка — не самое главное, ты обратил внимание на все поле, на почву и на посевы. Так?

— Кажется, так.

— Ну вот. Однако же до сих пор ты знакомился с «Одиссеей» в одной плоскости, так сказать планиметрически. Ты пока еще не смог подняться выше и взглянуть на произведение как на вещь, имеющую определенный объем, глубину, как на самостоятельный, округленный в самом себе мир, наделенный собственной жизнью, собственным движением. Вот такой взгляд на книгу был бы уже не планиметрическим, а стереометрическим.