Фраер
Шрифт:
Вечером мы с Женькой чифирнули за упокой грешной, уже отлетевшей души.
Женька сказал:
– Какие-то полчаса и сплёл лапти человек, будто не жил. Будто и не было его на свете. Спрашивается, зачем рождался, зачем жил?
Лагерь ко всему прочему прививает человеку циничное отношение не только к жизни, но и смерти. Итог человеческой жизни подводится одной фразой- «сплёл лапти».
Я опять за тюремной стеной
Буду
Я глотаю горячий чифир
И горючие слёзы глотаю;
Я вернулся в свой каторжный мир -
Что поделать, моя золотая...
Я уйду, как уходят в леса -
Я уйду в райский сад, к партизанам.
И мои голубые глаза
Вдруг подёрнутся чёрным туманом .
Только луч напоследок сверкнёт
И укажет мне в вечность дорогу,
Только фельдшер нетрезво икнёт
И нацепит мне бирку на ногу.
И никто не заплачет во сне,
Никого моя смерть не встревожит,
И никто на могилу ко мне
Ни венка, ни цветка не положит **
* * *
Я получил приглашение на днюху от Славы Васенёва. Ему исполнилось сорок два.
На длинном столе стояли тарелки с колбасой, сыром, большая миска с квашеной капустой. Посередине большая сковорода с жареной картошкой. Стол не то чтоб очень богатый, зато разнообразный, уставленный и уложенный сверх меры.
Именинник пpинёс в чайнике pазбавленный спиpт; поставил на стол покрытые
эмалью кружки и стеклянные чайные стаканы.
Сегодня можно было не бояться ментов. Васенёв был человеком авторитетным.
Атас не выставляли. Разрешение на разумное потребление спиртного было получено на самом высоком
Я опpокинул в себя стакан. Спирт огнём обжёг горло.
Hа поpоге выpосла новая фигуpа. Гость принёс большой торт.
– Извини Слава, за опоздание.
– Сказал он.- Ждал пока, торт с воли затянут.
Растроганный Слава пpижимает pуку к сеpдцу — благодарю пацаны!
За столом льётся неспешный мужской разговор. Так разговаривали деревенские мужики, вернувшиеся с поля во время страды.
Кто-то сказал, вышел указ об амнистии хозяйственников. Дескать через пару недель начнут отпускать тех, у кого- 93 прим. «Хищение в особо крупных размерах».
В России постоянно чего то ждут. Электорат- выборы. Трудящиеся зарплату. Население – роста цен, дефолта, денежной реформы. Зэки ждут амнистию.
Васенёв размечтался, - «Скоро дома буду». У него действительно было хищение в особо крупном, только через разбой. Слава с подельниками ограбил инкассаторскую машину, получил пятнашку. Осталось два. Немного. Но всё равно хотелось раньше.
Слава опьянел внезапно. Я даже не заметил, как это произошло. Он вдруг стал мрачным и замолчал.
Водка уже не веселила, а только мутила разум, заставляя всех оглядываться по сторонам в поисках того, в кого можно было бы вцепиться зубами. Злоба тыкалась в лица, словно слепая собака.
Внутренний голос приказал мне.- Спать! Я встал и молча вышел.
К этому времени уже стемнело. Плац освещали желтые лампочки, висевшие на столбах.
Женька сидел в коридоре на подоконнике. Смотрел в окно.
– У-уууу!- Сказал он восторженно.- Вот это, Устин Акимыч, ты нализался!
– Ну, - неуверенно говорю я, - это уж ты слишком...
В каптёрке гоpела ночная лампочка. Полутемень пряталась в углах.
Я упал на кровать, закpыл глаза и увидел меркнущий свет.
* * *
Я до сих пор помню тот день, когда в впервые осознанно подумал о Боге. Нет конечно, такие мысли посещали меня и раньше, но они были какие то торопливые, обрывочные. Подумал и забыл. Как рыбка, которая может удержать свою мысль не более десяти секунд. А потом забывает. Напрочь.
То же самое было и у меня. Когда судьба припирала меня к стене. Я как все люди начинал молиться:
«Господи помоги! Помоги Господи, брошу куролесить. Буду в церковь ходить! Старушек через дорогу переводить! Пить... курить...гулять брошу!»
Как только ситуация выправлялась, я конечно же о своём обещании
благополучно забывал.
Рассуждать долго о таких второстепенных вещах в зоне было нельзя. Отвлекаться было небезопасно, потому что ты все время должен был быть начеку. Опасаться нужно было всех- ментов, зэков, обстоятельств- нужно было постоянно всё держать перед своим глазами. видеть зону все время. Старые зэки говорили, что даже во сне слышат всё, что происходит рядом с ними. Наверное поэтому человек в лагере живёт только сегодняшним, думает только о насущном. Оттого все мысли его коротки и приземлёны, что увлекшись мечтаниями вполне можно наступить в жир.