Фотограф на выезде
Шрифт:
И все это время у меня не было случая попросить мою Амелию позировать мне отдельно. Такая возможность представилась только за обедом, и, поговорив о фотографии вообще, я повернулся к ней со словами:
– Прежде чем день подойдет к концу, мисс Амелия, я льщу себя надеждой, что вы удостоите меня разрешения сделать ваш портрет.
Она отвечала с милой улыбкой:
– Конечно, мистер Таббс. Тут неподалеку есть один коттедж. Мне хотелось бы, чтобы вы сняли его после обеда, а затем я к вашим услугам.
– Прревсходно!
– вмешался этот неотесанный капитан
– Только, чтоб она выглядела заманчиво. Не так ли, Мели, дорргая?
– Конечно, капитан Флэнеген, - перебил я со всем возможным достоинством.
Однако что толку держаться вежливо со скотиной: он разразился громовым ржанием, и Амелия, как и я, едва удержалась от того, чтобы не отчитать его за бесцеремонность. Тем не менее она с прирожденным тактом пресекла его выходку, сказав этому медведю:
– Ладно, ладно, капитан, мы не должны обращаться с ним слишком строго!..
Строго обращаться со мной? Она обратила на меня внимание! Благослови тебя Бог, Амелия!..
Внезапное счастье охватило меня почти безраздельно, слезы подступили к глазам. Я повторял про себя: "Мечта жизни сбывается! Мне предстоит сфотографировать Амелию!.." В сущности, я был готов в благодарности пасть перед ней на колени и мог бы сделать это, не помешай мне скатерть и не осознай я, что встать потом окажется трудновато.
И все же под конец обеда я улучил момент облечь одолевающие меня чувства в слова. Амелия сидела рядом со мной, я повернулся к ней и произнес чуть слышно, стихами:
– Сердце бьется - близок любви порог...
Но тут наступила общая тишина, и вторую строку произнести не удалось. С восхитительным присутствием духа девушка откликнулась:
– Вы сказали "пирог", мистер Таббс? Капитан Флэнеген, могу я просить вас отрезать мистеру Таббсу кусок пирога?
– Тут почти ничего не осталось, Мели, - капитан вскинул свою тупую башку,
– может, передать ему блюдо целиком?
– Не утруждайтесь, сэр, - вмешался я, испепеляя его взглядом, но он только ухмыльнулся:
– Ну не стесняйтесь, Таббс, мой мальчик, на кухне наверняка осталось пирога вдоволь...
Амелия посмотрела на меня умоляюще, и пришлось мне проглотить свою ярость - вместе с пирогом.
После обеда, получив указания, как найти нужный коттедж, я пристегнул к камере плотный чехол, чтобы проявлять негативы прямо после съемки, взвалил ее на плечо и направился в сторону холмов, как и было велено. Моя Амелия сидела у окна за работой. Я прошел под окном, но - увы!
– ирландский боров был с нею рядом. В ответ на мой взгляд, исполненный безмерного обожания, она вымолвила обеспокоенно:
– Не тяжело ли вам, мистер Таббс? Почему бы вам не обзавестись мальчишкой-носильщиком?
– Или ослом, - хихикнул капитан.
Я остановился как вкопанный, стремительно обернулся к нему, чувствуя: теперь или никогда! Достоинство мужчины должно быть утверждено, бесцеремонность пресечена. Ей я сказал всего лишь: "Спасибо, спасибо!..", поцеловав при этом тыльную сторону своей ладони. Потом встретился глазами с идиотом, замершим подле нее, и прошипел
– Мы еще встретимся, капитан!
– Ну конечно, встретимся, Таббс, - ответил тупица, так ничего и не поняв, - в шесть часов за ужином.
Вернув камеру на плечо, я мрачно двинулся дальше. Но уже через два шага
снова пришел в себя: я знал, что Амелия провожает меня взглядом, и моя поступь по гравию стала опять упругой. Что значит по сравнению с ее взглядом целая орда капитанов? Разве им по силам нарушить мое самообладание?..
От виллы до холмов была без малого миля, и я вскарабкался на вершину, задыхаясь от усталости. Тем не менее мысль об Амелии заставила меня найти наилучшую точку съемки с тем, чтобы в кадр попали фермер и корова. Прошептав: "Амелия, только ради тебя!", я снял крышку с объектива, а через 1 минуту 40 секунд вернул ее на место с восклицанием: "Готово!". И, не владея собой от восторга, добавил: "Амелия, теперь ты моя!.." Нетерпеливо, волнуясь, я сунул голову под чехол и приступил к процессу проявления. Деревья вышли довольно туманными - что попишешь, налетел ветер и пошевелил их, но они не играют особой роли. Фермер переместился на ярд-другой. Рук и ног у него прибавилось - да Бог с ним, назовем его пауком, сороконожкой, кем и чем угодно. Корова? Как ни огорчительно, вынужден признать, что у нее оказалось три головы, а трехголовое чудище, может, и любопытно, но привлекательным его не назовешь. Зато в отношении коттеджа не оставалось никаких сомнений, высокие его трубы получились безукоризненно.
В это мгновение внутренний мой монолог был прерван чьим-то постукиванием по плечу, притом достаточно властным. Я выбрался из-под чехла - надо ли говорить, что со спокойным достоинством?
– и увидел перед собой незнакомца. Крепкого сложения, вульгарно одетого, с отвратительными манерами и зажатой в зубах соломинкой. С ним был спутник еще более отталкивающей наружности.
– Молодой человек, - начал первый, - вы вторглись в чужие владения, убирайтесь подобру-поздорову и не вздумайте спорить!
Вряд ли стоит уточнять, что я не придал его словам значения, а достал бутылочку с гипосульфитом и принялся фиксировать снимок. Он попробовал остановить меня, я стал сопротивляться, негатив упал и разбился. А больше я ничего не помню, правда, у меня сохранилось смутное подозрение, что я кого-то ударил.
Если, выслушав все, что я вам поведал, вы сможете предложить хоть какое-нибудь объяснение моему нынешнему состоянию, сделайте одолжение. Но самому мне добавить нечего, кроме того, что я сказал с самого начала: я потрясен, у меня все болит, синякам и ссадинам несть числа, а как я их получил, не имею ни малейшего представления.
От редакции.
В 1956 году весь мир обошла международная фотовыставка "Род человеческий", побывавшая даже в Москве. Поскольку отбор произведении был очень строгий, искусство английских мастеров XIX века оказалось представленным одной фотоработой. Ее автором был Чарльз Лютвидж Доджсон. более известный под псевдонимом Льюис Кэрролл.