Фото
Шрифт:
до сот сознания дошла
яснее, чем Благая весть,
не тем, что якобы была,
а тем, что безусловно есть.
В неодолимой темноте
немыслимые берега –
есть очи те, и окна те,
и в легком золоте луга.
И этот невесомый свет,
размытая в ночи звезда –
на полотне с названьем «Нет»
с холстом не связанное да.
***
Что очень
как воздух, нужным двоим –
непосвященному, вам,
несуществующим, им?..
По сути дела, строка –
способность света звучать,
как в русле тела река
с ее мечтой замолчать.
Не время мчится вперед,
а в «заднем» зеркале вид.
По существу, речь идет,
а говорящий стоит.
***
Поэзия – плод откровенья,
и, вероятно, дело в том,
что подлинник стихотворенья
всегда – в неведомом «потом»,
в котором, погружаясь снова
в страницу эту, то есть ту,
глаз наполняет, слово в слово,
сегодняшнюю пустоту
столбцами будущими теми,
чей, глубиною в жизнь, скачок,
уравновешивая время,
всесильным делает зрачок,
и этому преображенью
ума – оптическая дань –
меж творчеством и воскрешеньем
выскальзывающая грань.
***
Слух – наваждение глухого.
Лишь в этой нажитой глуши
не в звуке явленное слово
касается самой души.
Становится настолько тихо,
что кажется: скорей всего,
за этой тишиною – выход
в действительность из ничего.
3
Богомол
Застывший в листьях винограда богомол
под заблиставшим небом кажется пришельцем,
который с веточки своей легко бы мог
на Млечный Путь перемахнуть условным тельцем.
Случись в одно мгновенье что-нибудь с Землей,
с зажженной свечкою на блюдце, с виноградом,
в недосягаемость «зрачок» ушедший свой
он окружит каким-то незнакомым садом.
Всё, вроде, то же: небо звездное, лоза,
в сознанье пламечко лучится как лучилось,
но неподвижные горошины-глаза
не оставляют мыслям выбора: случилось.
***
Картины Нового Завета
без слов и кисти написал
не человек, а человеком –
осваивавший небеса.
В живые краски небосвода,
вздыхая тихо на закат,
не зритель, а сама природа
глубокий погружает
Так и лирические строчки
идут особенно легко,
когда открыто двоеточье,
а сам ты где-то далеко.
Крещение
Ибо так надлежит нам исполнить всякую правду.
Ибо что как не исповедь каждая вслух твоя строчка.
Ибо слышишь не ты и не тот, кто тобою оправдан,
а само это «а», и само это «и», и безгласная точка: .
В водах речи твоей отраженное благоволенье –
всей земною любовью и той, на какую способна
вся земная на всем от земли удаленье –
предначертанному, что никогда не наступит, подобно.
Чем безвыходней – тем неотвратимее предназначенье,
и текучую реку незримо объемлет иная:
без дороги сквозь небо и сушу прямое теченье,
тишину обратившее в голос, себя вспоминая.
Укрощение бури
Под приоткрытою звездною бездною
перед последнею синью небесного
вечера, в озеро глазом косящего,
произносимое видит произносящего.
Следствия, как это им и положено,
взглядом одним от причин отгорожены,
прямо в котором невообразимое
происходящее видит произносимое.
На полуслове, как нитка, оборваны
ветер и ветром гонимые волны – и,
намертво в лодку вцепившись, спасенные
в мысли о чуде впадают казенные.
Гора
Оставалось пару шагов по воде пройти,
и когда вошли они в лодку, ветер утих.
А была четвертой стражи ночи пора
и Петру все мерещилась в темноте гора.
Затмевая звезды, она, казалось ему,
прямо поперек пути громоздит свою тьму –
широка и свободна, блестит в стороне вода,
но не перейти этой мертвой глыбе туда.
В полной тишине без ветрила и без весла
целиной подземною лодка медленно шла,
продвиженьем этим своим, как ответом, сводя с ума:
«Если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?»
Он
Свивает он сумерки в долгие нити,
тончайшую ткань облекая в слова,
и можно свободно из комнаты выйти,
пока в тишине он стоит у стола.
Ни с чем не сравнимое чувство, настигнув
внезапно, под стать вдохновенью его,
уже не отпустит с порога гостиной: