Фото

Василенко Владимир Сергеевич

и очереди вослед.

Любой мимолетной препоне –

дорогу, любым мольбам

о смысле – нет, чтобы понятое –

уже по одним губам,

по редким ночного плеса

приметам, слышным едва,

так тихо, такими веслами,

что весла – уже слова.

И собственный свяжет с ними

свой голос душа тогда,

иначе необъяснимое

войдет в нее навсегда.

***

Зима

случалась каждый год.

Деревья в небо уплывали,

то есть, кажется, наоборот:

проснешься – снегом лес завален.

Различной глубины следы

на стеклах, рамах и дорожках

всю ночь из блесток и слюды

выкладывая осторожно –

как будто кто-то понимал

предполагаемого зрителя

и плавно холод поднимал

до бытия и до события.

***

Поэзия – окно,

стихи в котором – рама.

Движение одно,

бумаги лишний мрамор

снимающее, – тест

на то, сколь может стоить

способность чей-то текст,

как вид в окне, присвоить.

2

***

Ждать – бесконечно глупо,

но если очень долго –

от стога и от луга

останется иголка.

Во всем четверостишье

от Бога только – очень,

любого слова тише,

всех поисков короче.

***

Сбывается то, что есть.

Строфа всего лишь пришла

в себя – и уже здесь,

то есть, там, где и была.

Сбываются облака,

держащие за руки, за-

глядывая в глаза,

сбывающиеся, пока

не станут зреньем вообще,

прорехой в земных делах.

Сбываться – в духе вещей,

а не в телах.

***

Вымучиваю строчку,

когда она – за точкой.

А точку ставить рано

не после строчки. Странно.

Выдумываю то, что

за мыслью, как нарочно,

меня стремится тоже

вообразить, похоже.

«Легкое поведение»

Эта, вся как на ладони, гонка дней,

приз в которой все ценнее и ценней.

Эта, пристальному взору не видна,

растворенная напротив глубина.

Все так просто, очень просто, Джон: любить –

если просит он, любимого убить;

чистоту свою любой ценой спасти –

до пустыни полной дело довести.

Может, кто-нибудь кого-то в судный час

избавляя от страданий, создал нас.

Легкость – главный притяжения

закон.

Я была во сне: твоим был только сон.

***

Тишина сильнее любого ветра,

и о нем – это всегда о ней.

Если б можно было верить не в Бога, а в человека,

я, наверное, мог бы любить сильней –

не умом и сердцем (по сути, издали),

не воображеньем (теплей на шаг),

а совсем: как озером тело, как душу мыслью,

осторожно разгуливающей в камышах,

как простую жительницу округой,

равно всем дарующей свой свет.

Там, куда ступаешь невесть откуда,

меж ступнёй и светом различий нет.

***

В конце концов, не в этой дело

линялой темноте – она

и до подобных дел глядела

вот так, без всякого окна.

От заполуночного бденья

меж пустотой и высотой,

вступающими в отношенья,

не в утро переход простой,

тогда как окончанье ночи

все более – вопрос цены:

насколько день и эти строчки

друг другу в принципе нужны.

***

Глядеть на себя самого,

не понимая, кто же на кого смотрит,

больше не балансируя между реальностью и свободой.

Отраженье, разглядывающее оригинал…

Погружённая в воду ступня не чувствует целиком тела.

Иное дело – лицо, голова.

Иное дело – тело, целиком погружённое в воду,

чувствующее себя ступней. Лицом. Головой.

Осознанье себя – ощущенье воды,

отделяющей погружённую часть от свободной:

болтнуть рукой – почувствовать воду

и ангела, то же самое сделавшего без воды.

Эту иллюзию перерастаешь в один прекрасный момент:

маленький человечек, болтавшийся в луже,

это искаженное прозрачной средой отражение наблюдателя,

видит себя наблюдателем, искажаемым лужей.

***

Понятно, надо быть в пейзаже,

в холодном мрамора куске,

в мелодике луны, но даже

простого камешка в реке

не вычислить, не переплюнуть

естественную глубину,

довольствуясь привычкой думать

за воду, мрамор и луну,

вообразив, что мысль – отрада

(на дне речном покой найдя)

молчать, под водной толщей взгляда

от смутных звезд не отводя.

***

Жизнь, прожитая целиком,

как сновидение без сна,

как Рафаэлем – босиком

Изображенная – до дна,