Форварды покидают поле
Шрифт:
— Ах ты гад! Снимай шкары,— приказал он Степану, указывая на его брюки. Он намеревался применить самое унизительное наказание.
Доигрался Степка! И кому нужна его храбрость здесь, где никто не сжалится над ним и не встанет на его защиту, а сам он защититься не в состоянии? Не помня себя от гнева, он закричал прямо в лицо Седому:
— Где захочу, там и буду играть! Это ты боишься лягавых, а мне их бояться нечего.
В исступлении Точильщик толкнул Матроса. Тогда тот ударом в переносицу сбил его
— За что? За что? Не сметь! — вдруг истерически закричал Санька и бросился на всех. Это было страшно — жалкий щенок против стаи волков, но мне стало стыдно, и я ринулся за ним.
Удары посыпались со всех сторон, но я уже не чувствавал страха. Пожилому шниферу досталось от меня ногой в пах, и он завыл.
Ах, какое это наслаждение — слышать стон палача! Но мне уже скрутили руки за спиной, связали их ремнем, подняли на ноги, ухватили за волосы и стали меня молотить кулаками. Слышу охрипший Степкин голос:
— Хай бьют, связанных они умеют бить!
Как это — «хай бьют»? Меня и так будто пропустили через мясорубку. Правый глаз вспух и затек, губа рассечена в кровь, плечо болит. Предо мной, как в тумане, маячат бледные расплывающиеся силуэты ненавистных людей. Теряя сознание, снова слышу Степкин голос:
— Чего вы не режете связанных, ерои?..
Крик его возвращает мне силы, жажду мести, становится даже весело. Чувствовать себя непобежденным — чудесно, начинаешь относиться к себе с уважением. Старик, милый! Если есть загробная жизнь, тебе не стыдно сейчас за своего сына, а если нет загробной жизни — все равно осквернять твою память я не имею права. Во всяком случае, я не ползал перед бандюгами, а это, старик, по-твоему.
— Слабо вам нас зарезать! — неожиданно вырвалось у меня.
— Можно и пописать,— пробасил над ухом Седой Матрос, и я ощутил на шее смертельный холод его финки. — Молись, гад! Молись, раз пошел к Дзюбе в помощники.
— Дзюба — голкипер, а я — нападающий, какой же из меня помощник?
— Голкипер? — переспросил Седой и захохотал.— Нет, хлопцы, поглядите на этих фраеров! А то, что Дзюба — агент УР, ты знаешь?
Вот когда выяснилась картина. Теперь понятна злоба Матроса и его дружков.
Саня стоял рядом со мной, прижавшись спиной к стене. Степан лежал на полу, связанный по рукам и ногам, и сосредоточенно наблюдал за происходящим.
Видимо, расправа утомила Матроса, да и дружки стали тянуть его за стол продолжать игру.
— Развяжите их,— сказал он.
Никогда и ни в ком зло не проявлялось более буйно, чем в этом человеке с рябоватым лицом. Чем же объяснить помилование?
Седой Матрос стоит как вкопанный, широко, по морскому расставив ноги, и пристально следит за тем, как нас освобождают от пут.
Время идет, а он все молчит. Наверное, впервые
— Слухай, Степан, — говорит вдруг Матрос с заметным уважением. — Котелок у тебя варит, долго звонить нечего. Пойдешь к Дзюбе, знай — будешь меченый.
— А я и так уже меченый, — отозвался тот, указывая на свое лицо в ссадинах и кровоподтеках.
— Нет, то еще легкий крик на лужайке. Я тебя так распишу, так разукрашу — папа-мама и те не узнают. Понял, нет?
— Понял,— коротко и зло отрубил Степан.
— Ну и валяйте, только умойте рожи под краном.
Все расступились, и мы пошли к выходу.
Черная ночь распростерлась над нами. Косой дождь с ветром освежил пылавшие лица, мы были рады ему и шли вперед, ступая по темным лужам.
В нашем дворе кое-как привели себя в порядок и стали прощаться с Саней.
Пока он не ушел, я решил высказать свою навязчивую мысль:
— За человечество можно отдать жизнь, а за футбол, ей-богу, не стоит!
Ребята помолчали. В темноте трудно было их разглядеть.
Первым отозвался Санька:
— Человечество, человечество... А футбол, думаешь, — мелочь, чепуха, ничтожный вопрос? Все начинается с пятачка. Завтра Матрос запретит читать книги — и ты снова запоешь: «Ради человечества можно, а из-за книг страдать не стоит».
— Факт! — обрадовался Саниной находчивости Степан. — Захочешь пойти на завод, а тебе прикажут стать марвихером — очищать на базарах у зевак карманы. Тогда ты снова повторишь свою сказку о человечестве.
Саня пошел через двор и скоро исчез во мраке.
Дверь открыла мама, а этого нам хотелось меньше всего. Разумеется, поднялся переполох.
— Боже, кто вас изувечил? Убили хлопчиков! — Она металась по кухне, звала Анатолия.
Тот прибежал с газетой в руках. Лицо у него испуганное, бледное, но он верен себе и сразу начинает пилить:
— Я же говорил. Доигрался, босяк проклятый!
Это я босяк? Меня всего колотит от такой наглости. Впрочем, чего еще можно ждать от него?
— Кто вас разукрасил? — спрашивает брат, точно, скажи я ему, он вызовет Седого Матроса на дуэль. На самом деле он и тени его боится. Называется — кандидат РКП! Старик положил бы руку мне на плечо и с добродушной усмешкой сказал бы что-нибудь вроде: «Дома — лев, а на войне — хорек». Он значительно реже мамы пользовался пословицами, но в спорах со мной иногда выбирал из ее мощного арсенала самую меткую. Отец не любил лобовых атак, он всегда заходил с тыла, и крепость сдавалась.
Степка старается успокоить маму: