Форсайты

Доусон Зулейка

Поздравления были неуместны, и она просто кивнула, будто на вопрос, пришла ли уже вечерняя почта. Кивнул и он.

– Лакомый кусочек для воскресных газет.

Громыхнув дверью, вошел кондуктор. Прокомпостировал билеты и удалился, чуть коснувшись фуражки, приветствуя главным образом Кэт, поскольку молодой джентльмен витал в облаках.

– Останешься ненадолго?

Странно – говорить с братом вот так – полудружески, полуотчужденно – будто с давним однокашником, случайно встреченным в поезде.

Кит тряхнул головой.

–

Отплываю следующим кораблем – в воскресенье. Завтра на рассвете Ригз отвезет меня в город – так что не забудь пожелать мне счастливого Рождества сегодня.

– Не забуду. А они знают?

– Только отец.

Кэт снова кивнула. Кит сказал отцу; отец – матери и бабушке, но каждой в отдельности. И все в курсе; et fin d’his-toire [116] .

– Когда приедешь еще?

– Может, и раньше, чем кто-нибудь успеет по мне соскучиться. – Он криво усмехнулся. – Если удастся прилично продать имение, и летом вернусь насовсем. А там…

Он умолк, глянул в окно. В заоконной тьме мимо проплывали желтоватые огни предместий.

– …там посмотрим.

Сквозь стук колес она услышала – вздох?

– Кит, тебе хотя бы не слишком туго пришлось?

Задавая вопрос, она и сама знала, что нет, что для брата с самого начала вся эта история не более чем легкая мигрень. По-настоящему его заботит нечто совсем другое. Не отрываясь от окна, он ответил:

– Папа, бывало, говорил: «Считай, что это упражнение по воспитанию характера».

Он наконец повернулся к ней, и Кэт увидела – он улыбается. Вдруг показалось – впервые за столько лет, – что старший брат снова с ней.

– Хочешь совет, Кэтти? Если тебе придет когда-нибудь в голову надеть на себя ярмо…

Брови ее поднялись – ну, дальше? Он широко улыбнулся.

– …не делай этого.

К этой теме вернулись лишь однажды.

Позже, вечером, когда Кит, и Кэт, и бабушка уже поднялись наверх, оставшись вдвоем с Флер в библиотеке у догорающего камина, Майкл предположил:

– Может, на сей раз он хочет преуспеть на семейном поприще – если она позволит ему вернуться.

– Она не позволит. – Флер лениво опустила ресницы, передернув плечами.

Майкл хотел спросить, откуда такая уверенность, но по ее глазам понял: растолковывать такому болвану, как он, эту простую арифметику – жуткая скука. И он выбрал менее скользкий путь.

– Кит знает это, как ты думаешь?

– Не может не знать. – Флер покачала головой, словно отметая все сомнения. – Он же видит, что она разлюбила его, – и, что бы он ни сделал, теперь это значения не имеет.

– Но ведь предостаточно браков и без любви, правда?

– Только если так было с самого начала. Тогда – никаких иллюзий. Разочарование – вот что фатально.

Потрескивая, рассыпались в прах головни в камине. Руины. Майклу вдруг стало не по себе – будто он услышал приговор. Так вот почему их союз продержался эти тридцать два года – просто с

самого начала чего-то в нем не было. Чего-то самого важного.

– Во всяком случае, – продолжала Флер, вздохнув (ее терпение тоже не безгранично), – ему нужен только ребенок. Как-никак, двенадцатый баронет.

– Боже правый!

Упоминание о двенадцатом настолько ошеломило десятого, что он вскочил как ужаленный.

– Послушай, я и не думал…

Флер, в свою очередь, встала, взгляд ее из-под темных опущенных ресниц – на этот раз их движение вниз сопровождало всего лишь зевок – говорил, что реакция мужа ее ничуть не удивила.

А Майкл уже был целиком во власти новой мысли. Теперь, в свете этого открытия, он пересматривал прежние свои заключения. Безусловно, это все меняет. Как Киту поступить, если жена не вернется к нему? Какими средствами располагает в этом случае закон? Ведь этот ребенок – наследник! Возможно ли рассмотрение в суде лорда-канцлера, пока ребенок еще не родился? Это, конечно, головоломка, и, похоже, в родословной Монтов таких заковыристых еще не было. Поговорить с Уитекером – и немедленно, иначе он не уснет. Ай да сын! Его невозмутимость в таком деле – это явно унаследовано по женской линии!

До него дошло, что Флер собирается выйти из комнаты. Для нее с этой темой покончено. Она здесь ничего сделать не может, значит, пусть все идет своим чередом. Что поделаешь – французская кровь. Ламоты в чистом виде!

– Ты думаешь, на самом деле его волнует только это? – спросил он напоследок, когда она была уже у двери.

И опять плечи Флер приподнялись на мгновение.

– Зачем толочь воду в ступе, милый. Не засиживайся долго.

Пока Майкл сидел и грезил, камин погас. Он оградил экраном остывающее пепелище и, забыв об Уитекере, отправился наверх.

* * *

Спустившись на следующее утро к завтраку на полчаса позже обычного и через два с лишним часа после того, как ее брат укатил в Лондон, Кэт в полной мере ощутила себя временно исполняющей обязанности единственного отпрыска.

– Доброе утро, все!

– Доброе утро, соня! – отозвался отец. – Яичницу, почки, или претендуешь на остатки колбасы?

В его тоне она различила чуть утрированное bonhommie [117] . Потерлась мимоходом щекой о его щеку.

– Почки, пожалуйста, и кофе, если еще остался. Мама…

– Доброе утро, дорогая. Кофе здесь, вон там – теплое молоко.

Флер с несвойственной ей готовностью подставила дочери щеку для поцелуя. Потом Кэт подошла к Эм.

– Ба!

– Блоур только что принес свежее. Точен, как швейцарские часы. – Эм погладила внучку по руке. – Ты так мило целуешь, Кэт. Мне все кажется – войду в кухню и увижу, как Августина его заводит, этого Блоура. Кто сегодня охотится?

Ответила Флер:

– Вивиан – да, Нона – нет, стало быть, Майкл – да, а я – нет.