Форс-мажор
Шрифт:
Мой дальтонизм обнаружился случайно, на медкомиссии после школы. Синий цвет к тому времени я полностью забыл, а когда вспомнил, мне стало очень тоскливо.
Воспоминания прервал звук открывающейся двери. Но пришли не за мной. Наоборот, в камере появилось пополнение. В дверь втолкнули парня лет двадцати в спортивном костюме и грязных кроссовках. Он бросил на меня взгляд бультерьера и шарнирной походкой, выставив руку так, чтобы я мог видеть золотую печатку, прошел к свободному топчану. Когда дверь захлопнулась, парень спросил:
– По какой статье?
Так как в
– Не знаю. В статьях и уголовном кодексе не разбираюсь.
– Что тебе мусора шьют?
– Подозревают в убийстве.
– Кого ты завалил? – с уважением спросил мой новый сосед.
– Пока не знаю.
– За что?
Я внимательно посмотрел на сокамерника и сделал вывод, что ни каких положительных эмоций он у меня не вызывает.
– За то, что он задавал много глупых вопросов, – ответил я и отвернулся к стене.
Парень заткнулся, больше я не услышал от него ни слова. Он лег, ни разу не пошевелился и вроде даже перестал дышать.
Почему я не могу вспомнить ничего хорошего в своей жизни? Почему всегда вспоминается только плохое? Ведь оно было, это ощущение счастья, чудные мгновения, за которые не грех отдать жизнь. А может не было? Страх прошел, осталось любопытство.
И я наконец-то смог сосредоточиться на вчерашнем дне. Когда я был свободен, но совершенно не ценил это. И когда кого-то убили.
2.
Проезжая по мосту, я бросил взгляд на реку и впервые заметил, что начался ледоход. Зима свела счеты с жизнью, она вскрыла вены, осознав, наконец, неизбежность весны. По серой воде плыли желтоватые льдины, на берегу из-под снега проступала земля, у машин и предметов появились тени, а прохожие с удовольствием жмурили глаза от яркого солнца. Над городом взорвался огромный кусок сыра и его мельчайшие кусочки, смешавшись с талой водой и грязью, разбившись на молекулы и атомы, заполнили желтизной дымящийся пейзаж, осев на ветвях деревьев, телефонных проводах и выцветших предвыборных плакатах.
Если солнце становится похожим на сыр, значит, в битве с желудком голова опять проиграла, давным-давно пора набить его чем-нибудь подходящим, а мне все некогда.
Мой «москвич» – фургон до верху набит водкой. Двадцать пять ящиков или пятьсот бутылок. Каждые два – три дня, чередуясь, мы, с моим напарником, Сергеем Тихоновым, совершали рейс по одному и тому же маршруту, от Зареченских баз в город, с одним и тем же грузом. Сбоев в этом деле мы не допускали: водка – это святое. Она составляла пятьдесят процентов от всего нашего оборота и приносила сорок процентов дохода, причем дохода стабильного, когда дневную выручку можно планировать с точностью до тысячи.
Как это часто бывает прибыль основана на чьем-то горе. За три года торговли наши продавцы стали узнавать в лицо всех местных алкашей. Четверо из них за это время умерли от перепоя. Что поделать… Мы относились к этому по-философски и успокаивали себя тем, что наша водка настоящая, а не какое-нибудь ядовитое палево.
Водчонка – груз нежный. Особенно это чувствовалось сегодня, когда вся партия с длинным горлом пришла в раритетных алюминиевых
На углу Чернышевского и Революционной, уступив дорогу самоуверенной «Тойоте» преклонного возраста, я аккуратно въехал на пешеходную часть тротуара, развернулся около тополя и поставил машину перед нашим самым большим киоском, именуемым в журналах учета «первым» или «угловым».
Продавщицу зовут Валя, двадцать восемь лет, разведенка, сыну – шесть. Все как обычно, в нашем городе проблем с кадрами нет. У всех одна и та же история: муж – алкаш, на заводе денег не платят, попала под сокращение. Самый лучший контингент. Полгода без мяса, а тут живые деньги раз в неделю на руки. За такое счастье они все по началу готовы были нам с Серегой задницы целовать. Правда, чувство благодарности проходило почему-то на удивление быстро.
Когда я вышел из машины, Валька уже стояла на пороге, открыв мне дверь. Она была одета в серый вязаный свитер, джинсы и старые, в заплатках, сапоги « дутыши».
– Привет, – Она старалась держаться как ровня, но все – таки чуть-чуть заискивала. – Наконец-то. Я совсем пустая.
– Что, совсем ничего? – Я занес первый ящик и поставил его на заранее приготовленное место.
– Пара пузырей.
– Хорошо. Сколько тебе оставить? Она подумала.
– Когда следующий завоз?
– В воскресенье вечером или в понедельник утром.
– Тогда девять.
– Хорошо.
Я составил восемь ящиков в углу у самого входа в два ряда, а девятый занес под кассу.
– Когда тару заберете? – спросила Валя, после того как я закрыл машину и вошел внутрь.
– Завтра.
– Ну, Коля, имейте совесть. Каждый раз завтра. Развернуться ведь негде. Сторожам ночью даже ноги вытянуть невозможно. Они выносят ящики на улицу. А если упрут? Кто будет виноват?
– Пусть спят на ящиках. Не графья. Я договорился с Углановым, он даст ” Газель”, одним махом увезем со всех трех киосков.
– Ну, не знаю…– сказала она недовольно.
Обычно пустые ящики забирали сразу. Раскидав водку, мы в обратном порядке собирали тару и увозили на склад, но иногда бывали сбои, когда после завоза водки приходилось срочно ехать за каким-то грузом, например, за шоколадом. Тогда тара зависала на точках, отравляя жизнь и нам, и нашим продавцам. Чаще всего в этом был виноват Серега.
В киоске, действительно, было очень тесно, повсюду расставлены ящики, свободного места на полу оставалось метра два. Несмотря на это, вокруг царила чистота, если не считать хлебных крошек около тарелки с остывшей лапшей быстрого приготовления. На единственной, свободной от полок, стене висел портрет обезьяны. Во рту у обезьяны торчал окурок, на лбу красным маркером было написано «Валя», слово «Валя» было перечеркнуто синей ручкой, а рядом этой же ручкой было написано «Артем». Позавчера обезьяны не было.