Форпост - 3 [СИ]
Шрифт:
— Аа!
Толпа в ужасе качнулась к обрыву.
— Стоять! Стоять! Всем стоять! Ни с места!
Полковник упёрся в ближайших людей и остановил их. Толпа замерла, а потом взорвалась новой порцией ликующих криков — планер вынырнул из пропасти и как парящий орёл взмыл вверх.
— Папка! Он летит! Летит!
Четырёхлетний карапуз Сергей Константинович Кольцов прыгал на шее отца и махал руками.
— Папка, а дядя Вова мне разрешит полетать? Я тоже хочу!
— Разрешит сына, конечно разрешит.
Мысли первого зама «дяди Вовы», полковника
Напряжение, возникшее вокруг привезённого им пленника, за прошедший месяц достигло апогея. Вся верхушка Новограда успела на три раза переругаться относительно его судьбы и методов его допросов. Исключением пока был лишь он. Константину хватило ума ни разу, по поводу возможного Разрушителя, не высказаться.
— Забери его. — Кольцов снял с шеи сына и отдал его жене. — Совещание. Идти надо.
«Дядя Вова», с сопровождающими, словно линкор среди стаи рыбацких лодок, уже двинул в штаб. С другой стороны взлётки в штаб шествовал владыка со своей свитой. Вопрос, стоявший на повестке дня, был и прост и сложен и требовал незамедлительного решения.
Костя вздохнул.
— Пойду я.
— Итак, — Алексеев обвёл взглядом собравшихся, — толку — ноль. Так?
— Так. — Отец Илия покачал головой. — Молчит, проклятый. Что мы только не делали…
От взгляда Кости не укрылись мимолётное неудовольствие на поджатых губах Батюшки. Отец Пётр был оччччень недоволен. Да и Матушка как-то странно замерла.
Бывший психотерапевт тем временем, продолжил.
— Мы, конечно, могли бы его быстро выпотрошить… но… Пётр Михайлович запретили-с.
Костя вздрогнул. Это «с», постоянно добавляемое вонючкой-садистом, его достало окончательно и бесповоротно.
— Пытку бессонницей я сам велел прекратить. Испытуемый, после пяти суток впал в пограничное состояние. Бред сумасшедшего нам не нужен, я полагаю?
Полковник коротко посмотрел на отца Петра и Матушку. Та сидела, накинув на голову капюшон своего плаща, и не шевелилась.
— Дальше. Что вы предприняли?
— Мы… понимаете… — Отец Илия тянул кота за хвост изо всех сил. — У нас не было полномочий. Мы могли бы его опоить. Некие запасы спирта у меня есть. И настойка опия тоже…
— Грех это!
— Батюшка, я понимаю, что наркотик это, конечно, перебор… но алкоголь… сухой закон здесь многим поперёк горла…
— Мы сейчас не об этом говорим.
Властный голос Алексеева разом пресёк, начавшуюся было дискуссию о полном запрете спиртного в Новограде.
— Дальше. Что вы предприняли?
— Мы… — Голос Илии жеманно притих. — Работали над его пальцами. Теми, которые не двигаются. На правой руке. Чувствительности они, слава Богу, не потеряли.
— И?
— И ничего. Испытуемый мочится при виде… эээ… матушка, простите… огня и инструментов, но откуда он приплыл — не говорит. Он рассказал нам всё. Всю свою жизнь с детства. Он признался в воровстве в
— И что дальше?
— Не знаю, — Отец Илия развёл руками. — Эти два пальца мы растянули на неделю, но… они уже закончились. Надо что-то решать. Или работаем дальше по пальцам или что-то новое придумываем.
— Молчит?
— Нет. Кричит. Плачет. Умоляет. Отказался от своего атеизма. Принял крещение. Делает всё, чтобы его… чтобы с ним не работали. Временами, э… во время работы, впадает в полубессознательное состояние и начинает читать мантры.
— Мантры?
— Что-то похожее. Он сам себе нечто вроде психоблока поставил.
— И что же…
— «Доча-сына», «доча-сына»…
Матушка хрустнула пальцами, а в штабе повисла тягостная тишина.
— Ясно. Там, откуда он приплыл, у него есть дети. Он не скажет.
— Да скаааажет. Если мы…
— Нет, — Отец Пётр своим тихим голосом сразу завершил не начатую дискуссию, — он, пока, мне нужен относительно целым. Отец Илия, вам это ясно?!
— Да, владыка.
Начальник контрразведки встал и низко поклонился.
Анастасия Ивановна странно кашлянула. У всех присутствующих сложилось такое ощущение, что женщину мутит.
— Матушка, — Полковник перевёл на неё взгляд, — вы уверены, что лодка это знак? Вы не ошиблись? Может мы зря этого Ивана…
— Работайте дальше.
Женщина резко встала и быстрым шагом покинула холодную пещеру.
Денёк сегодня выдался просто замечательный! Ахмед, безъязыкий тюремный раб, приволок к нему в камеру не обычную бурдомагу, а роскошнейший завтрак-обед-ужин! Громадную свеклу. Тёмную, почти чёрную и очень сладкую. Турок помычал, поулыбался и, прихватив на прощание парашу, ушёл, а Иван облизнулся и взял тяжёлый корнеплод в руку. Держать два килограмма в одной левой, при этом обдирая ногтем правого указательного пальца земляную корку было очень неудобно, но всё равно — это был пир. Обычная плошка разваренных злаков, несолёная и без всяких признаков мяса, давно уже не лезла в рот и Ваня, несмотря на лютый голод и тощий живот, в последние дни эту кашу вываливал на пол.
А ещё сегодня с утра никто к нему не пришёл. Ни отец Илия, с его задушевными разговорами, ни Василий Алибабаевич, с его переносной жаровней и раскалённым прутом.
«Ай-й-й!»
При одной только мысли о Васе живот судорожно сжался, а ноги сами собой заскребли пятками по каменному полу, пытаясь отодвинуть тело своего владельца подальше от двери.
Всю последнюю неделю его ни о чём не спрашивали. Вообще ни о чём. Вася молчал как рыба, ласково улыбался и каждое утро отжигал раскалённым железным прутом по одной фаланге. Ваня посмотрел на аккуратно забинтованную руку. Ахмедка был молодец. Всё-таки медбрат. На скорой в Трабзоне работал. Под стираные бинты он всегда подкладывал какие-то травки, которые облегчали боль. Да и нагноений никаких не было.