Фобос

Шмелёв Николай Владимирович

— Быстро он освоил русский ремонт, — подумал про себя Виноградов, а вслух произнёс. — Ты не боишься её в конец доконать?

— Я? — удивился Пьер. — Да это простая болванка! Я на ней свинец отковываю, на прокладку для двигателя.

— А?! — опешил командир и не произнеся ни слова, вышел.

Гиббон, довольный произведённым эффектом, отбросил ключ в сторону и разогнул затёкшую спину. Он давно изучил привычки командира корабля и знал, что тот должен появиться с минуты на минуту. Свинцовая прокладка, для тахионного двигателя, сделанная вручную — это нечто! Фабричные изделия имели совсем другой материал и менять их на кустарщину… Он оглядел по монитору двигательный отсек, в котором, за него всё делали роботы смотрители, а ему оставалась только функция контроля, в которой, человеку не отводилось никакой роли — даже кнопкодавителя.

Виноградов, догадавшийся, что его дурят самым

бесстыдным образом, продолжил обход. Следующим пунктом значился инженер — оружейник. Выйдя к намеченному отсеку, Анатолий Андреевич вошёл в контрольный пункт орудийных установок и метеоритной защиты. Повсюду валялись вещи, не относящиеся к защите корабля, то есть — был полный бардак. Оружейник Пётр Викторович Гаврилов осматривал своё хозяйство, переключаясь, с одного на другое — оба имели весьма скромные характеристики. На третье имущество, он давно не глядел — оно не проходило по ведомости корабельного инвентаря, подлежащего сертификации. Пульт ручного управления тускло мерцал светодиодами, как новогодняя гирлянда, что наводило на подозрение о неисправности комплекса. Световая феерия добавляла свою лепту в царивший, в помещении, хаос. Командир остался незамеченным, стоя в проёме двери и смотря в спину Гавриле, как окрестили его сослуживцы, а последний был порядочным неряхой, и это чувствовалось во всём. Виноградов небезосновательно побаивался, что эта разруха коснётся и корабельного оборудования. Имеющий нескладную фигуру, инженер отличался резкими движениями и несуразными пируэтами, которые он выделывал руками и ногами всякий раз, когда наступал нервный период времени. Роговые очки, болтающиеся на его носу, при этом запотевали, а тощее лицо краснело.

Корвет нёс стандартное вооружение: оснащенный пушкой Гаусса, имеющей, воистину, корабельные размеры и отлично зарекомендовавшей себя в полевых условиях Земли, где господствовали черепашьи скорости, она была совершенно непригодна во вселенской бездне, потому что тут преобладали

скорости космические. Любой корабль или спутник, в разы превосходил по шустрости заряд пушки, и мало чем уступал ей, в динамике ускорения. Единственно эффективно пушка годилась для стрельбы в упор по неподвижным мишеням или по станциям, из которых, маленькое отверстие быстро высасывало воздух, замещая его вакуумом. И то, только у старых, не имеющих стен — бутербродов. Пара боевых лазеров, испускающих смертоносные лучи в обе стороны: и спереди, и сзади — ставило это оружие в разряд проблематичных, к тому же пожирающих энергию с таким аппетитом, что на Земле лампочки затухали, работая вполнакала, а на самом корвете, после единственного выстрела, можно было устраивать банный день и менять рассыпавшуюся в прах термокерамику. Выстреливающиеся за пределы корабля одноразовые протонные капсулы, из которых и вёлся огонь, только-только поступали на вооружение. Ещё имелся мазер — СВЧ излучатель, поглощающий энергию ещё сильнее. Это весь джентльменский набор оружия, какой земной корвет мог противопоставить предполагаемому инопланетному агрессору.

Электромагнитные щиты защищали не хуже, чем сатиновые трусы от пули 5,45 калибра, выпущенной из автомата Калашникова. Огромный комплекс конденсаторных батарей работал на два фронта: и на пушку, и на защиту. В последней, потребность испытывалась больше, чем в бесполезной Гаусске, потому что метеориты не дремали и, находясь в постоянном движении, так и норовили вышибить мозги из мирного корабля. Лазеры подкачивались с ходовой установки, СВЧ — тоже, так что, вся нагрузка на конденсаторы лежала в области метеоритной защиты. Особая надежда возлагалась на сверхчувствительный радар, регистрирующий метеориты ещё на подходе и ставящий искусственный уплотнитель распылённой материи, в которой сгорает незваный гость. Тут опять, хоть углём грузись — где столько материи набраться? Если ободрать молекулярный резинопласт, мгновенно затягивающий повреждение на атомарном уровне, можно смело отправляться к праотцам. Лучше заранее — чего тянуть молекулярную резину? Будет хоть место, куда цветочки можно принести, из молекулярного пластика… И никакая стотонная медная плита, закреплённая на носу, уже не поможет. Об этом свидетельствуют жуткие повреждения в метеоритном отсеке, где и скапливается, этот отстой. Гиббон уже устал латать многострадальную стенку, а сколько медных электродов ушло, чтобы реанимировать защитную плиту, на которой, после таких встреч, остаются глубокие и, порой — сквозные раны. «Уплотнитель уплотнителем», — думал Виноградов. — Хотя нет — резина находится между слоёв металла. А и хрен с ней! И вот такое дело — доверено этому тюфяку!» Командир корабля про себя негодовал, разглядывая копошащегося в приборах главного инженера. «Хоть ему

и правда, с автоматом бегать не надо, — продолжил размышления Виноградов. — И хорошо, что воевать в космическом пространстве было, попросту, не с кем, а с собственными согражданами бессмысленно, ибо средства для этого, понадобились бы колоссальные, которые возможно набрать, только объединив усилия — получается замкнутый круг».

Передумав отвлекать стратега от работы, Виноградов, отошёл от дверного проёма, но, что-то вспомнив, вернулся:

— Пётр, после этого рейса, нам заменят дебильную плоскую плиту метеоритной защиты на новую, многослойную модификацию, с большим количеством композитных прослоек. И, наконец — то, в чью-то умную голову пришла светлая мысль сделать её под острым углом атаки. Так что, теперь будем не коллекционировать космических посланцев, а отфутболивать их обратно — в пространство. Это я к тому, что отпуск у тебя откладывается, на неопределённый срок. Все работы будут производиться под твоим контролем. Потом отдохнёшь.

Сказав это, командир ушёл, оставив оружейника стоять с растерянным видом. Виноградов решил проведать старпома с помощником, которые валялись на госпитальных койках с расстройством желудка, средней степени тяжести. Где они умудрились подхватить сие заболевание, расследование так и не выяснило, зайдя в тупик, потому что остальные члены экипажа ничем не страдали. Ну, или почти ничем. Посланный запрос на орбитальные лазареты, так же ничего не дал. В них наотрез отказывались признаваться в эпидемиологической угрозе и утверждали, что все хорошо, прекрасная маркиза…

Зайдя в корабельный лазарет, он застал доктора Йоахима Вебера, по кличке Фриц, о чём-то беседующим, с медсестрой Альбиной Региновной Белой, имеющей погоняло Пилюлька. Оба отчаянно жестикулировали, доказывая, по всей видимости, друг другу свою правоту. Стандартный набор слов иссяк, подходило к концу и терпение, и поэтому, Анатолий Андреевич, как нельзя кстати появился на территории медсанчасти, отвлекая внимание и разряжая обстановку. Немец Йоахим, как и все немцы, имел пунктуальный характер и, как понял командир, весь сыр-бор разгорелся из-за того, что Альбина на пять минут запоздала с выдачей лекарства.

— И вообще! — яростно утверждала она, убеждая оппонента в том, что нужных таблеток всё равно — нет. — В русском пузе — всё сгниёт. Без всяких пилюль.

Пожилой немец, только махнул рукой и ушёл к себе в кабинет, с негодованием бормоча себе поднос, что-то на немецком языке. В лазарете витал стандартный, как и всё на этом корабле, запах.

Он имел в своём составе ароматы йода, бинтов и спирта, вдобавок сдобренный ещё какими ингредиентами, входящими в набор любого подобного заведения. Некогда белоснежные стены теперь подёрнула желтоватая плёнка, призывающая к посильному творчеству юных художников, которым всегда не терпится оставить свой след в истории, в виде нецензурного слова, или нелепого рисунка. Отсутствие самодостаточности, но наличие непомерных амбиций, подвигает летописцев на художественные и литературные подвиги. «Надо бы покрасить», — отметил Виноградов упущение и проследовал в стационар. Слева от него, на койке лежал старпом: Николай Афанасьевич Груздь, по кличке Засол. Он имел слегка зеленоватый оттенок, намекающий не только на пищевое расстройство, но и на интоксикацию, средней степени тяжести, полученную, далеко не от употребления несвежих огурцов. Справа лежал помощник, имеющий общие, по схожести, симптомы. Звали его Арсений Вячеславович Шариков, но все, без исключения, именовали его не иначе, как Полиграф Полиграфович. Кроме зеленоватого оттенка, он ещё имел, вдобавок, лёгкий налёт синевы.

— Вы где умудрились яда отыскать?

— Вообще-то, мы в баре были, где и тебя, тоже ждали! — несколько резковато ответил старпом. — Ты что, в последний момент передумал? Корпоративчик не получился.

— Но что странно, так это то, что с таким отравлением, только мы двое, — добавил помощник. — У других всё гораздо легче.

— Я думал, вы за дешевизной погнались, — Виноградов присел на край кровати. — Я уже изложил свои соображения командованию. Мне кажется, нашей госпитализацией хотели, если не вывести корабль из этой экспедиции, то, как минимум, её отсрочить.

Как бы в подтверждение его слов, включился голофон, и посередине палаты возник адмирал космофлота Педро Хуан дон Гонсалес.

— Оп-па! — то ли обрадовался, то ли удивился старпом.

— Да ещё какая, — вздохнул помощник и отвернулся к стене.

— Не очень-то учтиво, господа! — обиделся адмирал.

— Ага! — в свою очередь насупился Груздь. — Мы тут с Шариком загибаемся, а в медсанчасть, банальные таблетки доставить забыли. В каком веке живём?

— Я, так в средневековье застрял, — мрачно ухмыльнулся Гонсалес.