Флаг миноносца
Шрифт:
Яновский понял его мысли:
– Матросы не подведут, Сергей Петрович. Доучимся на практике. Как ты считаешь?
В девять тридцать боевые машины выстроились в шеренгу на просторной поляне. Высокие, скошенные назад, с крутыми, как огромные лбы, закруглениями кабин, они были похожи на белых мамонтов, вышедших из заснеженного доисторического леса.
Земсков подошел к машине Сомина, которая стояла на правом фланге, позади огневой позиции. Оттуда было хорошо видно, как готовятся к залпу орудийные расчеты. Длинные сигарообразные снаряды лежали в два ряда на направляющих стальных
Донеслись выкрики командиров батарей:
– Прицел 152! Уровень - 31-20!
У крайней боевой машины стоял Шацкий. В ее кабине оставались только водитель и командир орудия Дручков. В просторной белой кабине маленький чернявый Дручков казался мальчишкой, забравшимся туда из озорства. Дручков лучше других понимал, как обидно Шацкому упустить этот первый залп, но сейчас Дручкову было не до того. Он весь подался вперед, держась правой рукой за пластмассовую рукоятку, вокруг которой поблескивали медью шестнадцать контактов. Дручков не видел сейчас ничего, кроме этих контактов, - ни снежного поля, ни соседних машин, ни своих краснофлотцев, стоявших тесной группкой поодаль. Поворот рукоятки - и все шестнадцать снарядов один за другим сорвутся со спарок. Противника не видал никто. Семь и шесть десятых километра отделяли огневую позицию от того места, куда должны были в девять часов сорок пять минут обрушиться снаряды гвардейского дивизиона. Перед глазами было только снежное поле и плотная стена сосен на его краю.
Глядя на часы, Арсеньев медленно поднял руку с пистолетом. Девять часов сорок четыре минуты... Он спустил предохранитель, окинул взглядом весь дивизион, и когда секундная стрелка обежала еще один круг, нажал спусковой крючок. Одинокий выстрел растаял в морозном воздухе, но тут же раздался нарастающий гул, не похожий на артиллерийский залп. Скорее это напоминало могучий рев урагана. Малиновое пламя ударило в землю позади боевых машин, которые окутались облаком снежной пыли и дыма. Снаряды, сорвавшись со спарок, устремились ввысь, как стая комет, несущихся от земли к небу. За ними, постепенно затихая, тянулись огненные струи.
Некоторое время все следили за летящими снарядами, пока они не исчезли из виду. Еще не затих их рев, когда издалека донеслись десятки сливающихся глухих разрывов. Гвардейский дивизион моряков дал свой первый залп по врагу. Потом стало известно, что этот огневой налет вызвал такую панику на передовой линии немцев, что даже те подразделения, на которые не упало ни одного снаряда, побежали, бросая оружие.
После залпа все боевые машины, как было приказано раньше, немедленно тронулись с места и одна за другой скрылись в лесной просеке. Расчеты садились на ходу. Через несколько минут на поляне остались только темные проталины и лабиринт глубоких следов, выдавленных шинами.
2. НОЧЬ ПЕРЕД БОЕМ
Ночевали в деревушке, полуразрушенной немецкой авиацией. В большом кирпичном сарае с сорванной крышей матросы разложили костер. Здесь, по крайней мере, не было ветра. Красные блики метались по облупленным стенам, и когда кто-нибудь бросал в костер охапку хвороста, пламя радостно кидалось вверх, пытаясь дотянуться до почерневших балок перекрытия. С камбуза принесли ужин - суп в термосах
Земсков сидел в углу на перевернутой веялке. При неровном свете костра он что-то писал. К нему подошел Рошин. Начальник разведки изо всех сил старался копировать командира части и поэтому поеживался от холода в морской шинели, но не надевал полушубка.
– Хочешь спирту?
– Рощин достал из кармана немецкую фляжку в кожаном чехольчике с блестящими кнопками. Отвинтив крышку-стакан, Рощин наполнил его до краев.
– Откуда у тебя?
– удивился Земсков.
– Ведь выдавали по сто грамм.
Сто граммов на морозе - это почти ничего. Даже те, кто был непривычен к выпивке, не только не пьянели от этой дозы, но почти не чувствовали приятного согревающего тепла. Матросы смотрели на фляжку Рощина с нескрываемой завистью.
Земсков взял протянутый стаканчик и спросил:
– А у тебя много осталось?
– Не волнуйся, пей, - Рощин взболтнул фляжку и доверительно сообщил: - У меня обнаружилась знакомая дивчина в медсанбате, что на окраине села. Там этого добра - хоть залейся!
– Это хорошо, - серьезно заметил Земсков.
– Дай-ка фляжку!
– Он поднялся и пошел в противоположный угол, где под грудой полушубков лежал разведчик Журавлев. Его била лихорадка. Земсков молча протянул стаканчик матросу. Журавлев бережно взял его обеими руками и выпил. Косотруб, сидевший рядом, недоуменно посмотрел на лейтенанта:
– Лишнее, значит, товарищ лейтенант?
– Лишнее. Пей!
Почуяв притягательный напиток, к Земскову потянулись и другие разведчики. Когда фляжка опустела, он сказал:
– Это достал ваш командир.
Косотруб хитро подмигнул повеселевшему Журавлеву:
– Так отчего же он сам нам не отдал, а вас послал?
– А тебе не все равно, кто дал?
Рощин с недоумением наблюдал эту сцену. Земсков подошел к нему с пустой фляжкой.
– Грошовый авторитет наживаешь? Так у вас в пехоте положено? шепотом спросил Рощин.
Земсков сунул ему в руки фляжку:
– Чудак ты, Рощин. Твой собственный авторитет спасаю. Понял?
– Какой нашелся благодетель!
– вскипел Рощин. Земсков не стал вступать в спор. Он поднял воротник, сунул за пазуху пистолет, чтобы смазка не загустела на морозе, и вышел из сарая.
Шацкий и еще несколько матросов из первой батареи сидели вокруг костра. Валерка приблизился к ним и подмигнул Шацкому:
– Видал?
– Видал.
– Шацкий не спеша достал самодельный портсигар, разукрашенный якорями и пушками.
– Ну, и что скажешь, кореш?
– Скажу - такой может служить с моряками.
– Точно!
С мороза вошел, растирая побелевшие ладони, Сомин. Шацкий подвинулся.
– Садись. На, закури!
– Он протянул свой портсигар.
Валерка не собирался кончать на этом разговор.
– Ты расскажи, как тебе Земсков прочел мораль, когда ты засмолил Сомину по фасаду, - сказал Косотруб.
– А, что там вспоминать!
– махнул рукой Сомин.
Косотруб не отставал. Он уже давно ждал подходящего случая, чтобы узнать у несловоохотливого Шацкого, какой у него был разговор с Земсковым.