Флаг миноносца

Анненков Юлий Лазаревич

"А что, если бы вот сейчас отворилась дверь, обитая клеенкой, и в караульное помещение вместе с облаком морозного пара вошла Маринка?" ничего более невероятного нельзя было вообразить, но Володе понравилась эта мысль. Он представил себе Маринку такой, как видел ее в последний раз на даче, - в пестром ситцевом сарафанчике, с белыми бусами вокруг загорелой шеи. У Шараповых были гости. Маринка бегала то в погреб, то на летнюю кухню, то на огород. Ее пестрый сарафан мелькал между березок и кустов смородины. Володя сидел в мрачном ожидании на скамейке в саду. В тот день они с Маринкой поссорились из-за какого-то пустяка. Константин Константинович несколько раз выходил на веранду и звал Володю к столу, но он заупрямился.

Как это было глупо! Гости уехали, когда уже смеркалось. Ирина Васильевна - мать Маринки - занялась хозяйством, а Константин Константинович засел за свой письменный стол. Маринка и Володя принялись поливать цветы. В самом начале поливки Володя наметил себе большой куст пионов. Когда Маринка дошла до него, он наклонился и осторожно поцеловал ее волосы. Она сделала вид, что не заметила. Тогда Володя, ужасаясь собственной смелости, обнял девушку и поцеловал ее прямо в губы. Маринка не рассердилась, не испугалась и даже не рассмеялась. Она поставила на клумбу почти полную лейку, взяла Володю обеими руками за отвороты пиджака и долго смотрела ему в глаза, а потом сказала:

– Пойдем, Володя, лучше...

Больше не было сказано ничего. Маринка проводила его до электрички. У него не хватило смелости поцеловать ее еще раз на прощанье. Если бы он знал тогда, что видит ее в последний раз!

– Почему не сменяете посты?!
– Сержант Сомин вскочил. На пороге стоял дежурный по части - начальник разведки лейтенант Рощин.

– Бабочек ловите! Пригрелись в караулке!
– клубы морозного пара ворвались в жаркое помещение. Смена наскоро выстроилась в шеренгу. Писарчук задел полой железную печку, чайник с грохотом полетел на пол. Лавриненко уже в строю застегивал поясной ремень. Рощин подождал, пока смена вышла из караулки, потом уселся за стол и устроил Сомину настоящий разнос. Играя трехцветным фонариком, он долго втолковывал сержанту недопустимость его проступка: задержка смены часовых на девять минут. Выговорившись, Рощин ушел и тут же забыл о Сомине. Он даже не сообщил о сделанном им замечании прямому начальнику Сомина - Земскову, хотя койки Земскова и Рощина стояли рядом в командирском общежитии.

Сомин сам доложил Земскову о своем упущении.

– Как же это произошло?
– удивился лейтенант.

– Задумался...

– Может, уснул?

– Нет, задумался, товарищ лейтенант. Я ведь не оправдываюсь. Сам знаю, что виноват.

Земсков не стал ругать его, а вечером после поверки спросил:

– О чем же ты задумался, Володя, вчера в караулке?
– в неофициальных разговорах он всегда называл Сомина по имени.

И Сомин рассказал лейтенанту о Маринке, рассказал, как они ходили на каток, как поливали цветы в тот последний теплый вечер на даче под Москвой.

– А где она сейчас?
– Земсков угостил Сомина папиросой. Теперь они разговаривали не как начальник и подчиненный, а просто как двое приятелей. Земсков тоже мог бы рассказать о девушке, внезапно исчезнувшей из его жизни.

– Не знаю. Наверно, эвакуировалась. Теперь не найдешь. Месяц назад я был на квартире. Заперта.

– А ты сходил бы еще раз. Может, соседи знают.

Сомин давно хотел попросить у лейтенанта увольнительную записку, но не решался. Ведь дивизион могут в любую минуту поднять по боевой тревоге.

Земсков загасил окурок:

– Завтра в девятнадцать часов отпущу, если ничего не изменится. Пиши докладную.

На следующий день, получив увольнительную, Сомин отправился на квартиру профессора Шарапова. В метро лежали штабелями дощатые щиты. На двери одного из служебных помещений было написано: "Медпункт". Короткие составы по четыре вагона шли часто, один за другим, словно торопясь перевезти до начала воздушной тревоги всех тех, кому надо ехать.

Когда Сомин вышел у Красных ворот,

было уже темно. Обходя сугробы, он пересек Садовую и пошел по Ново-Басманной. Колонна грузовиков двигалась к вокзалам. Тускло светились голубые щелочки фар. В Басманном переулке стояла такая темень, что Володя не сразу разыскал знакомый дом. Он долго взбирался по лестнице, высоко задирая ноги, держась за шаткие перила, обжигая пальцы спичками у квартирных дверей. Как назло квартиры были размещены в каком-то странном порядке: сначала сорок первая, а потом тридцать шестая. Израсходовав все спички, Володя постучал в первую попавшуюся дверь. Против ожидания, открыли сразу. Человек в ватнике, надетом поверх демисезонного пальто, держа коптилку в дрожащей руке, объяснил:

– Доктор Шарапов - это этажом ниже, по коридору направо в следующую секцию. Там стоит у двери ящик с песком.

Натолкнувшись на ящик с песком. Сомин принялся стучать в указанную дверь, но никто не откликался. В темноте послышались шаги и вспыхнул фонарик. Это были дружинницы пожарного звена - две женщины неопределенного возраста, закутанные до бровей. От них Володя узнал, что доктор Шарапов уже давно в армии, а его жена и дочь месяц назад приезжали и вскоре снова уехали. Куда - неизвестно. Во всей этой секции сейчас никто не живет. И поэтому спросить не у кого. А в домоуправлении тоже не знают. Там сейчас новые люди.

Дружинницы не прочь были поболтать с морячком. "Уж не Маринкин ли он жених? Или просто знакомый?"

Володя сказал, что "просто знакомый" и побрел вниз по бесконечным этажам и коридорам. Все это напоминало кошмарный сон, когда идешь, блуждая во мраке, и не можешь никак найти выход.

След Маринки потерялся окончательно. "Теперь не увижу до конца войны", - решил Сомин. Ему и в голову не приходило, что до конца войны он может не дожить.

Вернувшись в казарму, Сомин столкнулся в дверях с Косотрубом. Разведчик был против обыкновения чем-то озабочен:

– Володька, готовься! Через час уходим!
– бросил он на ходу.

– А ты откуда знаешь?

– Посмотришь!

Через час действительно сыграли боевую тревогу. На этот раз дивизион не вернулся спустя некоторое время в свои теплые казармы, как это бывало раньше. Завтракали, когда рассвело, прямо на шоссе. На морозе жирный суп застывал стеариновыми подтеками. Краснофлотцы примостились со своими котелками кто где. Не снимая перчаток, грызли промерзшие сухари, а по шоссе шли и шли один за другим пехотные батальоны в новеньких белых полушубках.

Часов около девяти, когда стало совсем светло, прибыла машина разведки. Арсеньев ждал ее на повороте дороги. Неизвестно где и когда он успел побриться. На черной, ловко сидящей шинели сияли светлые надраенные пуговицы. Рядом с комдивом стояли Яновский, Будаков и командиры батарей: лейтенант Николаев, капитан Сотник и старший лейтенант Пономарев. Командир второй батареи Сотник - человек средних лет, с лицом, напоминающим коричневое печеное яблоко, щурил маленькие глаза, улыбаясь бесцветными губами. Он чувствовал себя великолепно и был очень рад, что дивизион, наконец, начинает действовать. Пономарев - длинный, большерукий, с заиндевевшими бровями над крупным носом, притоптывал валенками и по-извозчичьи стучал рукавицами о свой полушубок.

Выслушав доклад начальника разведки, Арсеньев обратился к комбатам:

– По машинам! В девять тридцать занять огневые позиции.

Пехотный капитан подошел к Арсеньеву и доложил:

– Приданная вам для охраны стрелковая рота заняла круговую оборону.

Арсеньев кивнул головой:

– Добро!

Он волновался, хоть и не показывал этого. Когда лидер "Ростов" шел к румынским берегам, Арсеньев чувствовал себя спокойнее. Все-таки мало учился дивизион. Нет ни опыта, ни сноровки. Как будут действовать моряки в бою?