Филиал
Шрифт:
Из темноты, как на фотобумаге, выплыли очертания предметов. Я увидел брошенную на ковер одежду, мои плебейские сандалии, хрупкие Тасины лодочки.
Затем вдруг ощутил чье-то присутствие. Встревоженно оглядевшись, заметил на шкафу клетку с маленькой розовой птицей. Она склонила голову, и вид у нее был дерзкий.
Я потушил сигарету. Пепельница в форме автомобильной шины лежала у меня на животе. Донышко у нее было холодное.
И тут я произнес:
— Ты должна мне все рассказать.
Стало
— Не понимаю.
— Ты должна мне все рассказать. Абсолютно все.
Тася говорит:
— Не спрашивай.
А я и рад бы не спрашивать. Но уже знаю, что буду спрашивать до конца. Причем на разные лады будет варьироваться одно и то же:
— Значит, я у тебя не первый?
Вопрос количества тогда стоял довольно остро. Лет до тридцати я неизменно слышал:
— Ты второй.
Впоследствии, изумленный, чуть не женился на девушке, у которой, по ее заверениям, был третьим.
Часто бывает — заговоришь о некоторых вещах и с этой минуты лишишься покоя. Все мы знаем, что такое боль невысказанных слов. Однако слово высказанное, произнесенное — может не только ранить. Оно может повлиять на твою судьбу. У меня бывало — скажешь человеку правду о нем и тотчас же возненавидишь его за это.
— Ты должна мне все рассказать!
— Зачем?.. Ну, хорошо. С этим человеком мы были знакомы три года.
— Почему же ты здесь?
— Ну, если хочешь, уйдем.
— Я хочу знать правду.
— Правду? Какую правду? Правда то, что мы вместе. Правда то, что нам хорошо вдвоем. И это все… Какая еще правда? Был один человек. Прошла зима, весна, лето, осень. Потом опять зима. Еще одно лето. И вот мы расстались. Прошлогодний календарь не годится сегодня.
Тася рассмеялась, и я подумал, что мог бы ее ударить. И вдруг прошептал со злобой:
— Я хочу знать, кто научил тебя всем этим штукам?!
— Что? — произнесла она каким-то выцветшим голосом.
А затем вырвалась и стала одеваться, повторяя:
— Сумасшедший… Сумасшедший…
Рано утром в гостиницу позвонила моя жена. Я был в душе. Тася курила, роняя пепел на одеяло. Она и подошла к телефону. К счастью, заговорила по-английски:
— Спикинг!
Я выскочил из душа, прикрываясь рулоном туалетной бумаги. Вырвал трубку. Моя жена спросила:
— Кто это подходил?
Я сказал:
— Уборщица.
И трусливо добавил:
— Негритянка лет шестидесяти пяти.
— Подлец, — сказала Тася, впрочем, не очень громко.
Моя жена спросила:
— Как дела?
— Да все нормально!
— Ты когда вернешься?
— В
— Купи по дороге минеральной воды.
— Хорошо, — говорю.
И с некоторой поспешностью вешаю трубку.
Тася спрашивает: — Это была твоя жена? Я ее не узнала. Извинись перед ней. Она мне нравится. Такая неприметная…
Мы выпили по чашке кофе. Я должен был ехать на конференцию. У Таси были какие-то другие планы. Она спросила:
— Кстати, у тебя есть деньги?
— Ты уже интересовалась. Есть. В известных, разумеется, пределах.
— Мне необходимо что-то купить.
— Что именно?
— Откровенно говоря, все, кроме зубной щетки.
Видно, на лице моем изобразилось легкое смятение.
— Ладно, — слышу, — не пугайся. Я могу использовать «америкен экспресс».
— Это мысль, — говорю.
Потом звонили из моей конторы. Секретарша прочитала мне телекс из главного офиса в Кельне. Там среди прочего было загадочное распоряжение:
«Сократить на двенадцать процентов количество авторских материалов».
Я стал думать, что это значит. Число авторских материалов на радио было произвольным. Зависела эта цифра от самых разных факторов. Что значит — двенадцать процентов от несуществующего целого?
Вся эта история напомнила мне далекие армейские годы. Я служил тогда в лагерной охране. Помню, нарядчик сказал одному заключенному:
— Бери лопату и копай!
— Чего копать-то?
— Тебе сказали русским языком — бери лопату и копай!
— Да что копать-то? Что копать?
— Не понимаешь? В крытку захотел? Бери лопату и копай!..
Самое удивительное, что заключенный взял лопату и пошел копать…
Я поступил таким же образом. Продиктовал нашей секретарше ответный телекс:
«Количество авторских материалов сокращено на одиннадцать и восемь десятых процента».
Затем добавил: «Что положительно отразилось на качестве».
В борьбе с абсурдом так и надо действовать. Реакция должна быть столь же абсурдной. А в идеале — тихое помешательство.
Потом я отправился на заседание. Тася оставалась в гостинице. Когда я уходил, она сворачивала тюрбан из моей гавайской рубашки.
За день я побывал в трех местах. При этом наблюдал три сенсационные встречи. Первая имела место в Дановер-Холле. На заседании общественно-политической секции выступал Аркадий Фогельсон, редактор ежемесячного журнала «Наши дни». Говорил Фогельсон примерно то же, что и все остальные. А именно, что «Советы переживают кризис». Что эмиграция есть «лаборатория свободы». Или там — «филиал будущей России». Затем что-то о «нашей миссии». Об «исторической роли»…