Фиаско
Шрифт:
– Я что-то не совсем понимаю, – бесцеремонно перебил я его, полагая, что этот сукин сын никогда не выпустит инициативы из рук. – Поскольку труп находился не в машине, может быть, Воронцов сам выполз из нее?
– С наполовину снесенным черепом?
– Чисто рефлексивно. Как курица с отрубленной головой. Что бы там ни было, я по-прежнему считаю, что кому-то нужно было заткнуть ему рот.
– Обсуждать этот факт не буду, – сказал он и, внимательно читая другой документ, добавил: – До тех пор, пока точно не выясню, с кем он что-то затеял там, в Министерстве внутренних дел.
– Ну что ж, раз вы
– А я не сомневаюсь, что и у вас, Катков, найдутся свои пути. Тогда дайте знать, что вы там раскопаете.
– Я сообщу, кто приобретет мой репортаж, и вы прочтете, что я раскопал.
Он разозлился, но постарался сделать вид, что гневается на какую-то неточность в документе.
– Не думаю, что понадобятся какие-то особые источники, чтобы выяснять, в какие дела он был замешан.
– Вы уже выяснили?
– Приватизация, – сказал он пренебрежительным тоном, с каким обычно говорят о капитализме. – Эти бумаги подготовлены Комитетом по управлению госимуществом.
– То есть комитетом, который вправе продавать государственное имущество? Его заполонили коррумпированные бюрократы, которые растащили и присвоили себе предприятия, где они раньше были директорами и управляющими.
– Паршивые лицемеры, – выругался Шевченко, раздувая ноздри, словно стараясь учинить скандал. – Они же купили себе предприятия на деньги, украденные у партии, и здорово нажились, перепродавая их западным фирмам.
– Перепродавая за доллары, которые, как я понимаю, никогда не вкладывались в экономику страны.
– Это явление, Катков, называется утечкой капиталов. Ради таких грязных дел заключают десятки разных сделок, начиная с высоких технологий и кончая сельским хозяйством.
– Ну и кого же, по вашему мнению, несчастный товарищ Воронцов намеревался вывести на чистую воду?
– Может, всех их, а может, и никого. – Шевченко пожал плечами и загадочно улыбнулся.
– Никого?
– Да, никого. Мне платят зарплату не для того, чтобы я делал поспешные выводы, вроде вас, Катков. Мне платят за то, чтобы я собирал факты и оценивал их. – Он значительно откинулся на спинку стула и забарабанил костяшками пальцев по столу. – Воронцов – человек крупного калибра, к тому же неподкупный и честный. На руках у него документы, относящиеся к широкому кругу государственных предприятий. Согласны с этим?
– Согласен. И что из этого следует?
– Возможно, Воронцов взял документы, чтобы просмотреть их.
– Как контролер?
Шевченко кивнул и уточнил:
– Возможно, он погряз так же, как и они, но возможно, что его убили, потому что он намеревался настучать кое на кого.
– Но кто-то упредил его.
– Тот, кому есть, что терять. – Он задумался на минутку, улыбнулся своим мыслям и продолжил: – А знаете, что во всем этом деле интересует меня больше всего?
– Каким образом шокировать меня.
– Мотив. Я хочу понять, почему русские убивают друг друга. Из-за любви, ненависти, по политическим соображениям?
– Или из-за бутылки водки.
– Точно. Но так было до сих пор. Теперь же превосходит все жадность. Деньги. Это уже что-то новенькое в мотивировках.
3
Ждановско-Краснопресненская
Но в ту ночь спать я не мог. Виной всему была ужасная насильственная смерть высокопоставленного чиновника Владимира Ильича Воронцова. Быстро писать я не умею, поэтому всегда набрасываю вчерне заметки в блокноте. И чем дальше исписываю странички, тем больше возникают в уме всякие вопросы.
Так был ли Воронцов контролером или же не был? Если был, то какую государственную собственность, как он подозревал, незаконно распродали? И кто покупатели? Аппаратчики, которые управляли этой собственностью? Сотрудники из Министерства внутренних дел? Иностранные консорциумы? Все вместе? А может, сотрудники министерства и еще кто-то со стороны?
Кому докладывал он об этом деле? Кто его подчиненные? Чист ли Воронцов или замаран?
Ответы на возникавшие вопросы займут недели, а может, и месяцы. По мне, чем дольше, тем лучше. Скандал разгорится немалый. Мне известно начало происшествия, и я буду в курсе того, что последует.
Поезд изогнулся на повороте с визгливым скрежетом и загрохотал, тормозя у станции. Не успели двери распахнуться до конца, а я уже выскользнул из вагона и устремился к эскалатору, выбросившему меня в полуночную темень. Холодный воздух подчеркивал ядовитый дым, исторгаемый заводами и фабриками в Братеево, на другом берегу Москвы-реки. Закурив сигарету, я подумал, что в моих легких серы сейчас больше, чем на головках спичек, и потопал на юг под потрескивающими проводами линии высокого напряжения, уходящей далеко за горизонт.
Я снял квартиру в Люблино, чтобы писать о тяжелых жилищных условиях, лет пять назад, когда приехал из Перми-35 на Урале, где находился в заключении за писание «подрывных антисоветских призывов». Воздух здесь, насыщенный парами серной кислоты, оказался хуже, чем в тюрьме, свою работу я не смог закончить и хотел было съехать отсюда, но из принципа и из-за тяжелого материального положения вынужден был остаться. Причудливый старинный особняк, в котором я жил, приятно выделялся на фоне однообразных жэковских домов, а ответственная квартиросъемщица, чья семья владела особняком, до того как его комнаты поделили между добрым десятком жильцов, была терпелива, ожидая от меня платы за комнату.
Уже в вестибюле я почувствовал тонкий запах духов. Я знал, чьи они.
Верины духи повели меня по винтовой лестнице наверх, где к ним добавился неповторимый аромат кофе.
– Привет, – весело поздоровался я, едва открыв дверь. – Извини, что задержался, но…
Странно как-то. На софе, где, как я думал, уютно устроилась Вера с книжкой в руках, никого не было. Одеяло, которым она любила укрывать ноги, валялось в стороне. Книжка «Я – Клавдий» с загнутыми уголками страниц, которую я дал ей почитать, лежала на столике рядом с пепельницей, набитой окурками, и недопитой чашкой кофе.