Шрифт:
От Издательства
Эта книга написана для американских читателей, далеких от российской действительности, и содержит допущенные автором неточности в описании многих реальностей нашей жизни, путаницу в названии московских улиц, станций метро. Мы вынуждены были также оставить на его совести некоторые сомнительные детали биографии главного героя, смириться с исторической и географической недостоверностью отдельных событий, что, впрочем, отнюдь не умаляет несомненные достоинства этого современного триллера, его остроту, динамизм и накал сюжета.
Джозефине
Капитализм – это эксплуатация человека человеком, а социализм – совсем наоборот.
Байка, которую рассказал в пути один московский таксист.
1
– Зима уже на пороге, она не станет ждать.
Эту сентенцию я услышал не от какого-то там безымянного русского поэта, а от экономического советника Бориса Ельцина на одной пресс-конференции, о которой писал несколько месяцев назад. Оратор говорил о постепенном переходе к конвертируемому рублю, о сдерживании инфляции, о пресечении оттока из страны капиталов и об увеличении частных капиталовложений, что было важно для стабилизации российской экономики. А напоследок выложил главный козырь: напомнил, что надвигаются самые холодные месяцы года, когда спрос на основные товары достигает пика, а производство, наоборот, падает, что неизбежно влечет резкое ухудшение качества продукции, прежде чем оно начнет снова постепенно улучшаться.
Не знаю, отчего такие мысли прокручивались у меня в голове в тот самый момент, когда я входил в один из московских домов культуры и искал конференц-зал, на дверях которого белело написанное от руки объявление: «Собрание москвичей, начинающих лечиться от алкоголя».
Войдя в зал, я отыскал свободный стул и почувствовал, что все замолчали. Люди, сидевшие за длинным столом, смотрели теперь только на меня: одни – с сочувствием, другие – с недоумением, безучастным не остался никто. Я тоже внимательно вглядывался в их усталые лица. Кто они такие? Вот эта – домохозяйка? А тот – таксист? А та – швея? А эти – инженер? санитарка? рабочий? студент университета? Нужно как-то определиться, потому что никого из них я не знаю, а ведь намереваюсь провести с ними самые тягостные дни в своей жизни.
Тут меня охватило вдруг безотчетное желание поскорее удрать отсюда, скрыться и таким образом избежать неведомого. Но по собственному и многолетнему опыту я знал: если сегодня увильнуть от неприятных переживаний, завтра они непременно скажутся еще острее.
И вот настал мой черед.
Я смял сигарету и встал, ухватившись покрепче за край стола.
– Зовут меня Николай К., – начал я. От волнения в горле запершило, и я запнулся, прислушиваясь, действительно ли это мой голос?
Кое-кто из присутствующих подался вперед в напряженном ожидании. Какая-то парочка, видимо, супруги, судорожно ухватили друг друга за руки. Лысый мужчина с ледяным взглядом одобряюще кивнул головой.
– Ну так вот, значит. Зовут меня Николай К., – снова начал я, четко выговаривая каждое слово. – Стало быть, зовут Николай К. Я алкоголик.
Раздались жиденькие аплодисменты. С этого момента и началась моя личная перестройка. Недавно редкая, такая радикальная форма самобичевания стала обыденным явлением, с тех пор как сняли запрет на
– Николай, а с какой стати вы пьете? – задал вопрос кто-то из присутствующих.
– А для того, чтобы надраться, – раздраженно усмехнулся я в ответ.
Наступила тишина. Никто не хихикнул, не улыбнулся даже. Совершенно очевидно, что такие слова они слышат не впервой.
– А вы где-нибудь работаете?
– Иногда работаю. Я имею в виду, что пишу. Я свободный журналист.
– Может, сейчас у вас творческий застой?
– Да нет. Я ведь не писатель. Занимаюсь журналистскими расследованиями, так что материала у меня навалом.
– Следовательская работа, стало быть, – подозрительно как-то подытожила сидящая вблизи женщина.
– Наверное, пишете для «Правды»? – выпалил молодой парнишка, вызвав иронический смех всей группы.
– А почему бы и нет, – вступила в разговор другая женщина, видимо, довольная тем, что недавний всемогущий пропагандистский рупор коммунистической партии после недолгого запрещения опять разрешили печатать.
– Я против любой цензуры. Свободная пресса – единственная питательная среда для свободного общества.
– Свободная, чтобы топтать другие жизни? Чтобы искажать историю? Чтобы печатать заведомую ложь? – возмущенно заметил мужчина с ледяным взглядом, имея в виду ту, прежнюю «Правду» с ее отличительными разносами чуть ли не из номера в номер.
– Именно так и происходит, когда запрещают высказывать противоположную точку зрения и ужесточается несправедливое законодательство. Запрет на любые публичные выступления, если не считать криков о пожаре в битком набитом театре, нарушает свободу слова.
– И даже запрет на деятельность коммунистической партии?
– И этот запрет тоже.
– Ну что ж. А я все же рад, что этих подонков убрали. Не об этом ли вы пишете, Николай? О политике?
– Да нет. Пишу я о коррупции и о…
– А-а, догадываюсь: не о политике, а о политиках. Опять раздался смех.
– …и о несправедливости Я пишу об афганцах, и забастовках шахтеров, об обществе «Память».
В зале наступила тишина. Вряд ли кто из присутствующих не знал о постыдном обращении с ветеранами войны, о легочных заболеваниях в шахтерских поселках, об ультраправой группировке, проповедующей антисемитизм.
– Николай К., – задумчиво пробормотал пожилой человек в тюбетейке, сухощавый и морщинистый. – Теперь у нас есть и знаменитый диссидент.
– Ну и что тут такого? Сейчас уже не возбраняется писать про это. Боюсь, что диссидентство стало довольно конкурентным занятием.
– А может, он пришел, чтобы написать про нас? – предположила та женщина, которая заподозрила во мне следователя.
– Написать про вас? – Я прикинулся, будто загорелся этой мыслью. – Что, здесь собрание заговорщиков, мешающих государству удерживать своих граждан в состоянии беспробудного пьянства еще семьдесят пять лет, чтобы они не прознали, насколько глубоко прогнила жизнь в нашей стране?