Фиалковый венец

Триз Джефри

Значит, все это и вправду сочинил Алексид! Шутки, от которых покатывается весь амфитеатр, красивые строфы хора, которые заставляли слушателей благоговейно затаить дыхание… В горле Лукиана поднялся комок, когда раздались заключительные строки, в которые Алексид вложил все, что думал об Афинах, всю свою любовь к родному городу, строки, которые еще многие годы повторяли афиняне, в какой бы уголок земли ни занесла их судьба:

Фиалковый венец наш город носит, И море синее — кайма его

одежд.

Когда отзвучали последние слова и замерли звуки флейты, зрители воздали комедии высшую дань восхищения — несколько мгновений царила зачарованная тишина, затем раздался единый громкий вздох и разразилась буря: все кричали, хлопали, стучали ногами, и в чаше амфитеатра, точно гром, перекатывалось эхо. Лукиан почувствовал, что его глаза влажны от слез, и смущенно покосился на Алексида. Но, как ни странно, в глазах Алексида он тоже заметил слезы — а ведь он сам все это сочинил!

Пока десять судей подавали свои голоса, юноши молчали. Толпа внизу гудела и колыхалась, как море, но друзья были слишком измучены событиями этого утра, и им не хотелось говорить. Наконец Лукиан привстал.

— Сейчас узнаем, — сказал он.

Внизу раздался голос глашатая:

— Награда за лучшую комедию присуждается «Оводу» Алексида, сын Леонта…

Глава 19

СЕРЕБРЯНЫЙ КУЗНЕЧИК

Конон решил устроить пир, чтобы отпраздновать победу «Овода». «И кое-какие другие радостные события», — добавил он, и в его суровых глазах мелькнула улыбка, хотя (как впоследствии напомнил ему Алексид), говоря это, он и не подозревал, какое еще радостное событие предстоит ему отпраздновать.

— Только я ничего не приготовил, — признался Конон. — Конечно, я знал, что, по обычаю, хорег комедии, снискавшей награду, угощает актеров и хор, но, сказать по правде, я никак не ожидал, что мы можем победить Аристофана! Впрочем, это дело поправимое. Один мой друг предоставил в мое распоряжение свой городской дом. Теперь только надо найти повара.

— Тут могу помочь я, — предложил Алексид. — Я могу найти повара.

— Ну еще бы! — сказал Конон с непривычной шутливостью. — Теперь, когда я знаю, что ты не только раскрыл заговор Магнета, но и сочинил комедию твоего деда, меня очень огорчило бы, если бы ты не сумел сделать такую пустяковую вещь — подыскать мне повара.

— Видишь ли, и в том и в другом мне очень помогала Коринна…

— Эта красивая девушка, которую я видел в театре?

— Да. И, собственно говоря, мне и тут не обойтись без ее помощи. Ведь повар, о котором я говорю, — ее мать.

— Ну, так поговори с ней, Алексид. Пусть готовит пир на пятьдесят человек. Хор и актеры — это уже почти тридцать, а кроме того, твоя семья и твой друг Лукиан… Но, может быть, ты хочешь сам кого-нибудь пригласить? Алексид несколько мгновений в нерешительности молчал. Но наконец он собрался с духом:

— А можно… можно, я приглашу Сократа?

— Конечно, если только он согласится. Скажи моему рабу, где его искать.

— Наверно, он у себя дома. Видишь ли, — пояснил Алексид, с грустью вспоминая, что «Овод» был написан ради

Сократа, — он почти никогда не ходит в театр и, значит, не видел и моей комедии. Ну, а так как во время представления ему не найти на улицах обычных собеседников, он, наверно, сидит дома и ждет, чтобы праздники кончились и было с кем поговорить.

— Ну, пусть разговаривает со мной сегодня на пиру, — деловито сказал Конон. — Расскажи моему рабу, где он живет, а сам сходи к этой твоей хваленой стряпухе… как ее зовут?

— Горго.

— Горго? — недоуменно повторил Конон. — Я где-то слышал это имя.

— Ну, это понятно: лучше ее никто в Афинах не готовит. Но сегодня, может быть, она и свободна, потому что в Афинах ее пока не все знают, они совсем недавно приехали из Сиракуз…

— Так как же я мог о ней слышать? — пробормотал Конон. — На пирах я не бывал вот уже много лет. Она, ты говоришь, мать этой девушки?.. Ну, неважно, неважно… — Он повернулся к рабу:

— Когда пригласишь Сократа, беги со всех ног домой и скажи госпоже, чтобы она оделась и приехала сюда на пир. Скажи, что пир будет очень скромный и женщины, если пожелают, останутся на своей половине. Конечно, она отвыкла от шумного веселья, но сегодня же все-таки Дионисии! Скажи ей, что вино будет сильно разбавлено, что не будет ни флейтисток…

— Ты ошибаешься, — перебил его Алексид, и уголки его рта лукаво задергались. — Без одной флейтистки мы все-таки не обойдемся, или Горго откажется прийти, да и я тоже, хотя и нижайше прошу меня простить.

Конон просмотрел на него, и его лицо стало почти испуганным.

— Неужели эта девушка — флейтистка?

— Не такая, как другие, — но ведь и этот пир будет на таким, как другие.

Так оно и было.

Первое, что бросилось в глаза Алексиду, когда он вошел в дворик харчевни, была старая овчина, разбитые деревянные сандалии и широкополая пастушеская шляпа — все это валялось на земле.

Коринна выбежала к нему из кухни.

— Ах, Алексид, я так рада, так рада! — воскликнула она.

— Так ты уже слышала? — спросил он с досадой. А он-то, расставшись с Кононом, бежал всю дорогу бегом, чтобы его никто не опередил!

— Слышала? — Коринна закинула голову и засмеялась своим беззвучным смехом. — Неужели ты думаешь, что я не сумела и посмотреть? — Она указала на кучу одежды:

— Можешь забрать свою старую овчину. В театре она сослужила мне хорошую службу — она так благоухала, что мои соседи старались отодвинуться то меня подальше!

— Значит… — в восторге начал он. — Ах ты, хитрая…

— Это еще что? — вопросила Горго, выходя из кухни. — Что на вас нашло? В жизни я…

— Я к тебе с поручением, — объяснил Алексид. — Сегодня вечером пир на пятьдесят человек. Все самое лучшее. Денег не жалеть. Ты согласна?

Лицо Горго расплылось от удовольствия.

— Еще бы! Я всегда говорила, господин Алексид, что ты нам добрый друг. Все и будет только самое лучшее.

Этот вечер Алексид запомнил как самый счастливый в своей жизни. Что могло быть приятнее минуты, когда отец обнял его, а потом отступил на шаг и оглядел его даже с каким-то страхом!