Фейк
Шрифт:
Сама судьба? Можно сказать и так.
Даниил протягивает ладонь к ее плечу, но тут же прячет руку за спину. Вместо этого ставит на газовую плиту железный чайник и пытается не обращать внимания на всхлипы. Утешать девушек умеет Егор. Правда, Александра Вольф вряд ли ему по зубам. С виду изящная, красивая, словно не из этого мира, но ее речь… она разговаривает, как… На секунду Даня задумывается. Она говорит, как озлобленный на весь мир мальчишка.
– Вы любите овсяную кашу? – он оглядывается на Алексу, которая яростно вытирает лицо одеялом.
Уже не так страшно находиться с ней в одной комнате.
– В последний раз я ела ее в первом классе, – Алекса улыбается. – Сейчас готова съесть даже тебя, – она тянется к окну и отодвигает занавеску. – Почему у тебя все окна зашторены?
– Я боялся, что вас ищут, и решил будет не лишним спрятаться от любопытных глаз.
Он ставит на огонь кастрюлю и наливает молоко. Пусть удача будет на его стороне, и получится действительно каша, а не клей.
– Перестань обращаться ко мне на вы. Мне всего двадцать один, а с тобой я словно состарилась на десяток лет.
– Простите… – Даня прикусывает кончик языка. – Прости. Привычка. Я редко общаюсь с девушками тет-а-тет.
– Я заметила, – хмыкает Алекса.
Она складывает руки на стойке и кладет на них голову. Подсматривать плохо, но Даня ничего не может с собой поделать. За окном белые сугробы и высокий соседский забор. И на этом фоне она кажется такой одинокой.
Он планировал провести воскресение тихо наедине с собой, а в итоге стоит с чугунной головой возле плиты и варит кашу для девушки, в которую влюблен. Порой мечты исполняются самым неожиданным образом. И пусть так, но кажется он счастлив.
– Почему вы… ты не хочешь позвонить семье? – рискует спросить Даниил, глядя на бурлящую кашу. Интересно, сколько он положил крупы? – Я слышал о смерти твоего отца. Прими мои соболезнования… Но у тебя же еще есть братья и сестры. Они точно волнуются.
– Его убили, – отрезает Алекса. – А им нельзя доверять. Не сейчас. Мне надо залечить ноги. Я едва сумела… – она вздыхает, прерывая саму себя. – В следующий раз вряд ли так повезет. Но, если я тебя стесняю, ты скажи…
– И ты уйдешь? – Даниил не смог удержаться от иронии. Он быстро переглядывается с Алексой, и она улыбается. – Вряд ли в таком виде тебя можно куда-то отпустить. Сейчас я живу один, родители путешествуют и вернуться не скоро. Так что гости, сколько душе угодно. К тому же, я и не мечтал, что когда-нибудь смогу с тобой познакомиться…
Глупо скрывать свою симпатию после того, как она видела картины. Может он и правда сталкер?
– А ты осмелел. Прям такой бравый стал.
– Ой, я это говорил каше, а не тебе, – и в ответ она смеется.
Как часто он слышал ее смех в инстаграме. Но вживую он еще прекраснее.
Даня быстро заваривает черный чай и ставит на стол вместе с липовым медом.
– Спасибо, – шепчет Алекса. – Я уверена, тебя послал мне сам Господь, – ее взгляд становится задумчивым. – А вот моя семья – подарок дьявола. Потому что у каждого из них был мотив убить отца. Даже у меня.
Глава 3.
Тревожное чувство, как неровные мазки на картине. Неделю живешь с ним бок о бок и ничем не унять. А когда к нему примешивается боль утраты и вовсе хочется лезть на стену от безысходности.
Галина касается семейной фотографии, стоящей на потухшем камине. Ее сделали в этой самой гостиной за полгода до смерти отца. Он гордо восседает в громоздком кресле, которое словно заключило его в объятия. Черный костюм стройнит папу, молодит лет на десять, хотя на тот момент ему уже исполнилось шестьдесят, о чем гордо заявляла седина. А светло-голубые глаза глядят с легким прищуром. Он всегда так смотрит. Точнее смотрел… Как человек уверенный в завтрашнем дне, знающий наперед, что следует делать, а чего лучше избежать. Галя вздыхает и обводит пальцами его лицо.
Она слишком привыкла полагаться на советы отца, и теперь жизнь без него, как постоянное блуждание во тьме. Возможно, именно это чувствовал Казимир Северинович, когда рисовал свой знаменитый черный квадрат. Но… зато она, наконец, исполнит мечты. И в душе снова звонит тревога – любящие дочери о таком не думают.
Галя обводит взглядом братьев и сестер. Все они стоят вокруг отца. Прямо за креслом высокий Арсений и аристократичный Клементий. Следом она и ее двойняшка, Злата, которая как цыганка обвешана золотом. Интересно, а если бы Галину при рождении назвали Златой? Тогда бы она не казалась на фоне семьи столь невзрачной и белой вороной? Даже нет. Она, как серая клякса на чистом холсте. Ее полнит любой наряд, а макияж наоборот уродует.
Галина снова вздыхает. Нет, вряд ли в ее лишних килограммах и неуверенности в себе виновато имя. Хотя, если бы ее назвали «тумбочкой», этот вариант, как никогда лучше подошел бы.
Последний человек на фотографии – Саша. Младшая сестра сидит на пушистом ковре в ногах отца. Вот кто главная счастливица в семье. Гордость отца. «Мой личный кусочек востока» – как он часто любил повторять.
Неординарная внешность, цепкий ум и обаяние. Уже в двадцать лет стала успешным блогером, а еще через год прослыла законодательницей мод в их городе. Все девочки хотят быть, как Александра. И Галина тоже. Ей бы толику упрямства сестры, и тогда бы она отстояла свои интересы перед отцом. Но Галя решила пойти другим путем.
И снова чувство тревожности дает о себе знать.
– Рефлексируешь? – в гостиную врывается Злата и невольно замирает. – Нашла место, – ее голос хрипнет: – После смерти папы здесь все напоминает о нем. Его любимое кресло. Наше детство, – она подходит к массивному камину, выложенному из красных кирпичей. – Я до сих пор помню, как мы ждали здесь появления Деда Мороза, а папа посмеивался над нашими надеждами. Он умел разрушить мечты и заставить повзрослеть. Болезненно, зато быстро.
Злата напоминает маленький сверкающий смерч. По десять колец, браслеты, массивные серьги. И без того светлые волосы выкрашены в платиновый, а губы – тонкая красная нить. Ей следовало родиться в двадцатые годы, когда в моде были худые девушки с мальчишечьей фигурой. Но во всей этой безвкусице есть некий шарм, на который ведется большинство мужчин. Злата, как цвет фукси или ядовито-салатовый, приметна и выделяется среди женщин ярким пятном.