Февраль

Сахарова Ирина

Вот-вот.

Поэтому очаровательная Жозефина, яркая брюнетка двадцати пяти лет, смело зашла в фойе отеля «Коффин», с лёгкой улыбкой на губах приветствуя швейцара на входе, портье в коридоре и распорядителя за стойкой – всех вокруг! Жозефина не привыкла грустить! Жозефина была оптимисткой, и забирала от жизни по максимуму, а если надо – отбивала с боем. Так что от плачущей девчушки, пытающейся перерезать себе вены в ванной, не осталось и следа. Её сменила вечная оптимистка, самоуверенная до неприличия, бесстрашная и обворожительная.

Красавицей себя не назову – слишком острые скулы и слишком светлая кожа, кажущаяся почти болезненно бледной при таких ярко-чёрных волосах! Но внешностью своей пользоваться я умела, как и любая уважающая себя француженка. Одного взгляда

было достаточно, чтобы очаровать метрдотеля за стойкой – он растёкся перед нами, как швейцарский шоколад на солнце, едва мы успели подойти.

– А он ничего, правда? – Шепнула я Франсуазе, прекрасно зная, как она стесняется общаться с мужчинами напрямую. И правда: её щёки тотчас же вспыхнули, и моя подруга послала мне укоризненный взгляд, осуждая мои манеры, не иначе.

О, милая моя Франсуаза! Дожила до сорока пяти лет, дважды была замужем, а всё равно стесняется точно юная девочка! Мне стало безумно смешно от её застенчивости, но я всячески постаралась скрыть улыбку и придать своему лицу серьёзный вид. А у стойки, едва прочитав на значке метрдотеля имя «Ганс», я неожиданно забыла немецкий. Знаете, так бывает – ну, как отшибло!

– Фрау Морель? – Откашлявшись, уточнил милейший Ганс, обращаясь почему-то ко мне.

Франсуаза всегда обижалась, что рядом со мной её никогда не замечали, но сегодня я была просто счастлива исправить это недоразумение! Тем более, насколько я знала вкусы моей Франсуазы, Ганс подходил ей как нельзя кстати. Поэтому я сказала:

– Ich spreche kein Deutsch! [2]

Моя подруга в недоумении посмотрела на меня, видимо, собираясь напомнить, что незадолго до замужества я подрабатывала именно преподаванием немецкого, коим владела в совершенстве, но я отмахнулась.

– Это же не беда, милая Франсуаза! У тебя превосходный немецкий! Поговори с ним!

– Нет нужды, э-э… мадам… я… я неплохо знать… французский…

– О-о, нет-нет, моя подруга прекрасно говорит по-немецки! Её второй муж был немец, между прочим, друг вашего хозяина! Добрейшей души был человек, жаль, скончался пару лет назад, – тут я состроила скорбную мину, искренне надеясь, что французский старина Ганс действительно знает «неплохо», и мою историю поймёт как нужно. Особенно ту её часть, что намекала на беспросветное одиночество бедной вдовушки Франсуазы.

[2] – Я не говорю по-немецки (нем.)

Последняя, правда, не спешила благодарить меня за мою разговорчивость, и обжигала пламенным взглядом. Как это я не превратилась в горстку пепла до сих пор? Наигранно хихикнув, я прикрыла рот ладошкой, и отошла на пару шагов в сторону, сделав вид, что изучаю великолепные картины на стенах.

Подборка и впрямь была занятная. Меня, как человека, к искусству неравнодушного, она порадовала несказанно. Например, репродукции работ родного Моне, Вокзал Сен-Лазар, Бульвар Капуцинок, и прочие милые любому французу вещицы. Чуть дальше по коридору я обнаружила знакомые работы Франсуа Бонвена, и даже парочку оригиналов Мари-Дениз Вильер! [3] Это было вдвойне удивительно, потому что Вильер – женщина, а к женскому творчеству в наше время относились с осторожностью. Что сказать: ещё один плюс хозяину отеля! Вдобавок ко всем предыдущим.

[3] Ф. Бонвен (1817-1877) и М-Д. Вильер (1774-1821) – французские художники XIX века

Немцев я вообще-то не любила, но, по крайней мере, у господина Шустера чудесный вкус, это радует. Так, а что у нас здесь? Я так увлеклась картинами, что и не заметила, как ушла вглубь коридора, оканчивающегося небольшой залой.

Напротив возвышалась широкая лестница, укрытая дорогими коврами алого цвета, она вела на верхние этажи. Слева и справа от неё стояли столы, укрытые кружевными белыми скатертями, за некоторыми из них сидели люди. Чуть поодаль, у стены, я заметила

бар, а у стойки, несмотря на ранний час, уже прочно обосновались троица желающих выпить. Я присмотрелась к ним, и сразу поняла – русские. На столе стояла бутылка хорошей водки, и тарелка с корнишонами, с намёком на традиционно русские солёные огурцы. Двое мужчин отчаянно спорили, третий записывал что-то в маленький блокнот, не обращая ни малейшего внимания на своих товарищей. Правда, будто почувствовав на себе мой любопытствующий взгляд, он оторвался от своей писанины, и внимательно посмотрел на меня. Я поспешила приветливо улыбнуться в ответ, не испытывая ни малейшей неловкости из-за того, что он застал меня врасплох. Стесняться я разучилась лет, эдак, с пять-шесть назад. С таким мужем, как Рене, о скромности быстро позабудешь!

Светловолосый мужчина улыбнулся в ответ, не менее нагло, чем я, и кивнул мне в знак приветствия, после чего продолжил записывать что-то в свой блокнот. Я же, решив не заострять внимания на русских блондинах, продолжила изучать взглядом банкетный зал. У стены слева от лестницы моё внимание привлекла высеченная из дерева фигура медведя, а напротив – такая же в виде охотника с ружьём, который будет вечно целиться в свою жертву, но никогда её не убьёт. Надо же, какая красота! Работа была выполнена довольно грубо, но, в то же время, с претензией на утончённость! Как это они добились такого эффекта? Я уже собиралась подойти и посмотреть поближе, когда меня окликнула Франсуаза. Судя по её недовольному тону, пришёл час расплаты.

И верно, едва она подошла ко мне, я уже ощутила исходящую от неё ярость и негодование.

– С твоей стороны это было бессовестно! – Произнесла она гневно, но, тем не менее, ключ от номера всё же вручила. – Как ты могла так со мной поступить?! Ты хотела меня опозорить? Что ж, ты своего добилась! Я не говорила на немецком со смерти Дольфа! Вот уже два года как! О, Жозефина, какая ты жестокая, как ты могла!

– Тем не менее, ты блестяще справилась со своей задачей, не так ли, старушка? – Рассмеявшись, я обняла её и чмокнула в щёку, прекрасно зная, как не любит Франсуаза такие любезности на людях. Стесняется, а как же? Я снова рассмеялась, глядя на её розовеющие щёки. В самом деле, как маленькая! Что за чудо? За это я её и люблю!

– Ты неисправима, – заключила она. И увлекла меня за собой в сторону лестницы, наши комнаты располагались где-то на верхних этажах.

– О-о, и это вместо: «Спасибо, милая Жозефина»? Неблагодарная! Ещё скажи, что этот милашка Фриц тебе не понравился!

– Его зовут вовсе не Фриц, а Ганс! Ганс Фессельбаум! – С подозрительной горячностью поправила меня Франсуаза, и, в ответ на мой весёлый смех, добавила: – И, между прочим, он тоже вдовец…

Я специально не стала ничего говорить на это, лишь многозначительно подняла указательный палец, дескать – вот-вот! Разумеется, он вдовец. Я ведь куда более наблюдательна, чем моя Франсуаза, я сразу обратила внимание на обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки [4] . Стало быть, неплохая партия, а? Но торопиться не будем, посмотрим, кто ещё есть в этом «Коффине»! Глядишь, подберём для Франсуазы какого-нибудь графа или герцога. Или, быть может, и не только для Франсуазы?

[4] В отличие от православных, католики и протестанты чаще всего носят обручальные кольца на безымянном пальце левой руки, вдовствующие – на правой

Стоило мне только подумать об этом, как впереди на лестнице показалась парочка. Они тоже шли рука об руку, как мы с Франсуазой, вот только мужчина держал руку своей спутницы нежно, полюбовно, и уж точно не имел намерения её оторвать, как некоторые! Я бросила укоризненный взгляд на свою подругу и демонстративно потёрла запястье, а затем вновь вернулась к созерцанию молодых людей, идущих навстречу.

Наверное, это тоже одно из достояний отеля. Потому, что эта пара была так же прекрасна, как и всё вокруг, она идеально вписывалась в окружающий пейзаж, словно являясь его неотъемлемой частью.