Феромон

Чер Алекс

– Поверь мне, я как раз знаю. И зря она всё это затеяла. Ты только не переживай. Не знаю, что будет за судья и как далеко решит пойти обвинитель, но закрытого заседания, ввиду конфиденциальности проводимых исследований и специфики самого дела, я добьюсь.

– Буду на это надеяться. Если информация просочится, столько лет работы пойдут прахом, Эйв. И я уже ничем не смогу тебе помочь, - снова вздыхает он.

– Так, отставить упаднические настроения. У нас ещё есть время подготовиться и всё продумать. Доверься мне. Я справлюсь.

Кладу трубку. Что-то не сильно ли часто

я стал себе это повторять? Я смогу. Я сделаю. Исправлю. Восстановлю. Позабочусь. Но проблемы всё растут и множатся, как грибы после дождя, а я всё только обещаю их уладить.

– Судья Эспозито, - бодрый голос Йорна отрывает меня от раздумий.
– И тебе очень повезло, что мы знакомы. Он согласился принять тебя завтра.

– А где Анна?
– рассеянно перевожу взгляд на пустой бокс.

– В библиотеке, засела там с документами, - машет он головой назад.
– Это что, правда? Питер Джеймс снова взялся за своё?

– А всё потому, что эта сучка, его жена, соврала. И меня видел швейцар, когда мы столкнулись у входа в гостиницу. И я не могу сказать правду, потому что выдам сенатора, с которым она там тайно кувыркалась. А если я его выдам, то меня ждут проблемы куда серьёзнее, чем её обиженный муж.

– Да уж, сенатору Джону Миллеру вряд ли сейчас нужны обвинения в адюльтере, - усмехается Йорн.

– А ты, сволочь, знал?

– Бельгийские вафли, Эйв! Мы состоим с ним в одном закрытом клубе любителей орхидей. Он зовёт её Дендрофилакс Линдена, известная как орхидея-призрак, за то, что она высасывает из него все соки и, - наклоняется Йорн доверительно, - между нами, кучу денег. Она как орхидея-паразит, живущая на дереве и забирающая его питательные вещества, присосалась к сенатору и шантажирует. Так что, если ты найдёшь способ избавить Джона от неё, не поднимая шума, уже сенатор будет тебе обязан. Подумай об этом, Эйв.

– Я подумаю, Йорн, - поднимаюсь из-за стола.
– Серьёзно подумаю, что сделать с этой сучкой, что натравила на меня мужа и держит за яйца сенатора. Но пока мне нужно сообщить Лиону Визе пренеприятнейшие новости. И мне сильно повезёт, если он не заедет мне между глаз клюшкой для гольфа.

38. Эйвер

О том, где найти владельца «Визерикуса» в это время дня, мне любезно сообщила его жена, Моника.

– А где ещё ждать плохие новости, если не на грине с паттером в руках?
– засовывает Лион перчатку в задний карман.
– Ты позволишь?

Можно подумать, я могу возразить и не дать ему закончить игру. Поэтому пока он делает свой завершающий удар, тупо пялюсь на лежащий на коротко стриженной траве белый флаг, считаю полосы на флагштоке.

– Знаешь основной принцип гольфа?
– примеряется Лион, покачивая клюшкой.

– Принцип честности?
– отвлекаюсь я на него.

– Да, играй мяч, как он лежит. Играй на поле, что есть. И в любом случае поступай по чести.

Мягким точным ударом он закатывает мяч в лунку. Довольно крякает.

– А теперь сообщай свои дурные новости.

– Дело завели, Лион. И Ривера не отстранили.

–

Значит, всё было зря?
– реагирует он довольно спокойно.
– Зря я выставил себя дураком в глазах собственной дочери?
– Но при всей своей тучности и внешней безобидности Лион Визе хваток, напорист и умён. А ещё умеет давить авторитетом.
– Зря нёс на диктофон что в голову придёт, чтобы всё, что я скажу, Ривер не мог потом использовать?

– Не зря. Мы лишили его этих козырей.

– Лишили?! Моя дочь чудом не пострадала. А всё потому, что я пригласил его на эту встречу. И видимо, выпил слишком много пива, раз сдуру попросил его подвезти её до дома. Всё пошло наперекосяк. И всё зря. А всё потому, что я тебя послушал.

– Я хотел...
– пытаюсь оправдаться, но он останавливает меня рукой.

– Уверен, эта была идея Йорна. И ты согласился, потому что это он мой юрист и ты не пошёл против партнёра. Но чтобы больше никаких глупостей, - машет он толстым пальцем.
– На каком бы неудобном поле мы ни стояли, будем играть честно, Эйвер. Надеюсь, ты меня понял, а теперь, прости, мне пора, - засовывает он свою клюшку в багажник, а увесистую задницу - за руль гольф-кара.
– Я должен быть на семейном мероприятии.

И то, что я плетусь обратно пешком по жаре, служит мне одновременно и наказанием, и поучением, чтобы знал своё место. Понять бы ещё, какое же место выделил мне Лион Визе: очень уж пристально он посмотрел на меня при слове «семейном». Или это я думаю о чём не следует? А именно: о его дочери.

И ещё более удивляет меня, что мне вдруг хочется вывести из отцовского гаража свою старую Импалу. Чёрную четырёхдверную шестьдесят седьмого года Шевроле Импалу, найти которую в хорошем состоянии стало невозможно, потому что их скупили создатели сериала «Сверхестественное». Но свою отец отдал мне. В мои восемнадцать.

Моя первая машина. Совершенно особенная. Сегодня - только она. Не потому, что на ней ездят братья Винчестеры. Не потому, что я чувствовал себя в ней самым крутым чуваком на свете. А потому, что она выглядит так зловеще, словно у неё в багажнике обязательно лежит труп. А если остановишься рядом с ней на светофоре, рука невольно тянется запереть двери своей машины. Это не машина - это легенда. А мне нравится производить впечатление.

Родительский дом встречает запустением.

Бурьян на заднем дворе. Толстый слой пыли в отцовской кузнице. Плотные листы бумаги, на которых отец чертил макеты своих клинков. Верхний как раз акинак.

Стряхиваю мусор. А рыжая права: этот клинок прямее, жёстче, треугольнее. Но я запомнил одинаковый узор, и это был последний клинок, который отец сделал. С чего я решил, что у меня именно он, а не изящный, фигуристый ксифос? Ладно, я просто никогда не интересовался оружием и делом, которому отец отдавал весь свой энтузиазм и свободное время. Но откуда это знает Анна? Девушка-загадка.

– Эйвер!
– заставляет меня вздрогнуть голос нашей престарелой соседки.

– Здравствуйте, миссис Робинсон, - оборачиваюсь к взволнованной, видимо, моим неожиданным появлением, женщине.
– Простите, что напугал. Я за машиной.