Ферма
Шрифт:
– Макс.
Тут Самарин понял, что уже несколько секунд не слышит звона монет. Макс стоял, полусогнувшись, челюсть отвисла, глаза широко распахнуты. Перед ним, скрестив руки на груди, возвышался Мурк. Легкий ветерок рыскал в его спутанных космах. Рубцы на щеках полыхали, как лампы дневного света. Из-под валуна доносилось легкое гудение.
Макс распрямился, хрустнув затекшей поясницей.
– Вот, – обратился он, как ни в чем ни бывало, к шаману, – а мы тут решили на местной помойке поживиться. Не возражаешь? – Помолчав, Макс добавил, – Папаша.
– Пьяный ишак – твой папаша.
Мурк по-хулигански сплюнул сквозь зубы и сунул руки в карманы широких, заляпанных конским
– Да в чем дело, ей Богу, что мы такого сделали? Шли себе, гуляли. Смотрим, пещера какая-то, решили заглянуть…
– Я сейчас тебя по лицу ударю, – прервал его Мурк и для убедительности показал маленький костлявый кулак.
– Руки-то мыл, чучело?
Макс отодвинул в сторону мешок и растянул губы в улыбке, затем шагнул вперед и достаточно профессионально выполнил хук справа. Самарин прекрасно видел, что Мурк не успеет отклониться, и приготовился услышать характерный хруст. Но кулак Макса просвистел в воздухе, протащив за собой хозяина метра полтора. Макс не растерялся и ловко развернулся, ища глазами противника. Мурк стоял перед ним, подняв руки в боксерской стойке. Он поманил Макса пальцами правой руки, а левой провел по горлу, мол, теперь тебе хана. Макс улыбнулся.
– Папаша увлекался боксом.
– Третье место на «Хрустальной перчатке в 68-м в Кардиффе, – гордо ответил «папаша».
– Среди юниоров.
– Вне весовых категорий, на звание абсолютного чемпиона по версии ВАБ.
Макс присвистнул:
– Отец моего изначального тогда поставил на Гордона.
– Гордон был слабаком. Сидел на транквилизаторах. У него печень была больше, чем твоя задница.
– Отец моего хозяина ни черта не смыслил в боксе. Я всегда ставлю на урканцев.
– Один из них сейчас проломит тебе череп.
Мурк сделал несколько уклонов, качнулся из стороны в сторону и неожиданно нанес серию ударов по корпусу. Как будто выбивали матрац. Макс коротко охнул и, хватая ртом воздух, медленно стал оседать на пол. Некоторое время он не мог вздохнуть, затем, наконец, проглотил немножко кислорода и выдавил:
– Объявляю ничью.
– Теперь, клон, ты вытряхнешь из мешка все, что украл, а завтра на центральной площади тебе отрубят большие пальцы на руках, чтобы ты больше не смог воровать и отрежут яйца, чтобы ты не смог родить еще одного вора.
Макс захохотал. Смех быстро перешел в кашель.
– Живой? – Мурк наклонился над Максом и тут же получил удар ногой в лицо. Кость, украшавшая физиономию шамана, отлетела вместе с куском носа. Мурк ослеп от боли. Макс выхватил пистолет и навел его на противника.
– Я не люблю, когда меня называют клоном. Я – человек.
Самарин неожиданно для самого себя подскочил к нему и ударил ногой снизу вверх по его запястью. Макс выстрелил, но пуля, визжа от досады, ушла вверх.
Валун вздрогнул, и серый туман накрыл с головой всех троих.
Он снова был в космосе. Рубка незнакомого корабля. Надсадно ревущие двигатели. Видимо, шло торможение. Самарин потрогал рукой холодное кварцевое стекло иллюминатора. Там, снаружи, приближался голубой шар. Америка, Африка, Евразия… Самарин облегченно засмеялся. Все это было сном. Не существует никакого ВБС. Это просто затянувшийся кошмар. Транквилизаторы и прыжок через гиперпространство вывели его из нормального состояния. Приснится же такое. Радость поднималась в груди горячей волной. Домой.
Самарин открыл глаза. Шаман стоял на коленях, запрокинув окровавленное лицо. Макс лежал на полу. Пистолет валялся чуть поодаль. Сцена завершилась секунду назад, но Самарину казалось, что промелькнули столетия. Мурк улыбнулся ему.
– Иди.
Самарин
38. НАЕМНИКИ
Майор Ле Горш не думал о смерти.
Он был довольно высоким светловолосым мужчиной. Бравый вояка, которого немного портили шрам от левого виска до подбородка, оторванное наполовину ухо, тысяча морщинок в уголках глаз и неприятный хрюкающий смех. Шрам создавал впечатление, что голова Ле Горша сделана из двух разных черепов. Женщины любили целовать этот шрам. Уродство всегда возбуждает. Но они любили самого Ле Горша не меньше, чем шрам. Дело в том, что он не думал о Смерти. А если не думать о Смерти, то все выглядит, как простая механическая работа. Как уборка мусора, к примеру.
Спусковой крючок приводит в движение ударный механизм, ударный механизм заставляет боек ударить по капсуле. От детонации происходит взрыв вещества, заключенного в капсюле, этот взрыв приводит к возгоранию пороха, газы, образующиеся при этом, выталкивают пулю из патрона, она продвигается по стволу, нарезка внутри ствола заставляет пулю вращаться, придавая ее полету более точную траекторию. Пуля летит, преодолевая воздушное пространство до тех пор, пока на ее пути не окажется человеческое тело. Пуля разрывает ткани, кромсает кровеносные сосуды, ломает кости и поселяется в жизненно важных органах. Она может себе это позволить, потому что высокая скорость полета увеличивает массу. Эту штуку открыл Эйнштейн. Никто так не благодарен Эйнштейну, как пуля. Она одна понимает глубину его мысли до самого конца. Конца человека. Ибо мертвая материя, проникнув в живую, не оставляет ей шанса. И никакие киллеры, хелперы, рекогнайзеры и супрессоры, призванные в человеческом организме бороться с чужаками и имеющие на своем счету тысячи уничтоженных врагов, не могут справиться с кусочком металла, чья масса меньше человеческой в 1000 раз. Все очень просто.
Майор Ле Горш не был жестоким. Наоборот, он слыл славным парнем (вот и женщины его любили). Но когда майор подходил к поверженному противнику и заглядывал в его глаза, он видел два мертвых зрачка. А еще он видел начинающий коченеть труп, и пуля в этом мертвом теле была столь же органичной, как кусок камня, торчащий из песка. Все правильно: если пуля попадает в человека, то он умирает. Что тут странного? Пуля есть пуля.
А человек есть человек. И он не думает о Смерти, надеясь, что если не думать о Смерти, то ее не будет. И Смерть не спешит застигнуть его врасплох. Она дает ему возможность подготовиться к встрече. И человек успевает спросить: «За что?» «За все!» – таков ответ. Смерть – наказание за рождение. За рождение уродца с четырьмя несуразными отростками и костяной сферой неправильной формы, в которой пульсирует злобная серая студенистая масса. Не было бы никакой Смерти, если бы пьяный Демиург не создал этого гомункула на страх всему живому. И даже Смерть не спасает от того, что этот гомункул распространяется, как зловонная жижа, в которую озорники бросили пачку дрожжей.
Именно по этой причине Ле Горш не думал о Смерти. А чего о ней думать? Когда она придет, думать уже не придется.
Ле Горш размышлял совсем о другом. Предстояло много простой, механической работы. Судя по размаху затеваемой экспедиции… Недавно он встречался с Сигизмундом Трэшем. Отметил его проницательный взгляд и энергию. «Этот штатский может командовать» – подумал тогда Ле Горш.
Майор смотрел на лагерь, который разбила его команда. Две тысячи человек, славные ребята, работают как часы. Это их работа, сейчас им нельзя расслабляться.