ФЭНТЕЗИ-2004
Шрифт:
Диамни кивнул. Он знал, что от него требовалось. Сольега научил его смотреть, отринув лишние мысли, и молодой человек впился взглядом в разбросанные на столе рисунки.
Совершенное лицо, обрамленное светлыми, слегка волнистыми волосами… Анфас, профиль, пол-оборота, три четверти. Дерзкая улыбка, упрямый подбородок, чуть впалые щеки, четкая линия скул, широко расставленные глаза, глаза… удивленного ребенка! Он не верит тому, что с ним случилось, не понимает, как здесь оказался и что происходит. Почему ему никто не верит,
— Время вышло, Диамни. — Старый художник пристально смотрел на своего ученика. Если мастер Коро когда-нибудь осмелится изобразить аллегорию Совести, это будет пожилой усталый человек со взглядом учителя. — Что скажешь?
— Он не виноват. Он ничего не понимает и боится, хотя и не подает виду.
— Да, бедняга умрет с гордо поднятой головой, наговорив судьям всяких гадостей, умрет невиновным. Жаль. У него золотое сердце, у этого эпиарха. Диамни, его нельзя бросить, это безбожно!
— Мастер, что мы можем?! Завтра его запрут в катакомбах, оттуда не выберешься.
— Ринальди здоров и силен, если будет знать, куда идти, — выйдет. Или погибнет, но это лучше, чем медленно умирать, зная, что тебя все прокляли и бросили. Ты должен с ним переговорить наедине. Попроси Эрнани. Скажи… Скажи, что должен закончить картину.
Каждая из двухсот двадцати ступенек Ветровой башни была пыткой, но Эрнани взобрался. Конечно, он мог приказать привести Ринальди к нему, но младший из эпиархов Раканов не был уверен, что стражи его послушают. Скорее всего, побегут спрашивать совета у Эридани, а тот… Тот слишком анакс, он не разрешит свидания с осужденным наедине. Ушедшие, ну почему Ринальди упорствует в своей ненависти? Содеянного не исправишь, но раскаяние и прощение освещает дорогу уходящим во тьму.
Признавшемуся и покаявшемуся разрешают покончить с собой, но Ринальди не признается. Эрнани знал упорство брата и знал, что должен сделать. Булавка с ядом! Один укол, и Ринальди свободен от суда земного. Конечно, Эридани догадается, догадаются и другие, но родство по крови обязывает, и, в конце концов, он не анакс, а всего лишь младший сын, калека, какой с него спрос.
Стража у дверей если и удивилась приходу эпиарха, то виду не показала. Все стало понятно, когда высокий светловолосый стражник вместо того, чтобы потянуться за ключами, постучал в обитую медью дверь. Тюремщики были не только снаружи, но и внутри — угрюмый воин и монах-утешитель с приторным лицом.
— Мой эпиарх!..
Ринальди спал, повернувшись к двери спиной, а может, не спал, а делал вид.
— Да, я, — сказал Эрнани. — Оставьте нас!
— Это невозможно. При осужденном днем и ночью должны находиться не менее двух человек. Я могу отослать воина, но сам останусь.
— Я желаю говорить с братом наедине, и я буду говорить. Приказ анакса. Если желаешь, пошли к моему августейшему брату воина,
Эрнани Ракан никогда не лгал, это было известно всем. Утешитель поклонился:
— Да будет так, как желает мой анакс. Мы покидаем вас.
— Ждите за дверью, — бросил Эрнани, — наш разговор вряд ли затянется.
Охрана не должна покидать башню — существует ничтожная вероятность, что обман разоблачат, прежде чем… Рука Эрнани непроизвольно дернулась к воротнику, украшенному усыпанной алыми ройями серебряной розой.
Тяжелая дверь захлопнулась. Братья остались одни. Ринальди уже не лежал, а сидел, придерживая рукой цепи.
— Ринальди… — пробормотал Эрнани.
— Рад тебя видеть. — Настороженный, выжидающий взгляд, раньше он смотрел иначе. — Что велел передать мой венценосный брат?
— Ничего. Я соврал, чтобы они ушли. Я должен был тебя видеть. — Эрнани проковылял к узнику и опустился рядом, задев холодное железо. — Какие тяжелые… Зачем?
— Видимо, так надо. — Ринальди улыбнулся одними губами. — Чем страшнее обвинение, тем толще цепи. Ничего, перед казнью наденут другие, полегче.
— Рино, — юноша замялся, но продолжил довольно твердым голосом: — Ты знаешь, я ведь калека… Я не хотел жить таким…
— Глупости. Жизнь прекрасна, даже если она невыносима! У тебя неприятности?
— У меня? Ринальди… Неужели ты не понимаешь, что тебя ждет?
— Меня ждут катакомбы, — ровным голосом сказал эпиарх, — тьма, холод, возможно, чудовища и наверняка смерть. Я все прекрасно понимаю, но это не повод для рыданий.
— Почему ты не признаешься, ну почему?!
— Проклятье, да потому что не трогал эту шлюху! Хорош бы я был, если б взял на себя ее шашни.
— Беатриса — не шлюха! Ее мучили, пытали…
— Ну так возрыдай на ее горести, а чего ты хочешь от меня?
— Рино, я понимаю. Ты… Ты сначала не хотел ничего дурного, просто зол на старика, что он тебя не взял. И ты терпеть не можешь, когда тебе перечат. Когда Беатриса тебе отказала, она… Она, наверное, сказала что-то ужасное, оскорбительное, и тебя понесло. Как с тем проповедником, помнишь, ты рассказывал?
— Помню, — взгляд узника стал холодным, — что было, то было. Но до жены Борраски я не дотрагивался.
— Но она беременна от тебя!
— Значит, это она дотрагивалась до меня, когда я был пьян. Мало ли женщин забирались ко мне в постель.
— Зачем ты лжешь? — выкрикнул Эрнани. — Я пришел помочь тебе, а ты…
— Мы знакомы семнадцатый год, Эрнани из рода Раканов. Если ты веришь в мою вину, нам говорить не о чем.
— Ринальди, а как мне не верить? Как?! Ни одно твое слово не подтвердилось, тебя обвинили не только Беатриса, но и ее слуги, твоя подруга, даже твоя кровь!
— Как не верить? Похоже, никак. Я не настолько добр, братец, чтобы ради твоего спокойствия признаться в подлости, которую не делал.