Феномен Табачковой
Шрифт:
– А что?
– пробасила Зинаида Яковлевна, принимая воинственную позу. Ее внушительное тело так и заходило ходуном в предвкушении возможной стычки со Смурой. И она не обманулась. Смурая испустила из груди странный звук и тем самым как бы дала Зинаиде Яковлевне знак действовать. Тяжело приподнявшись, Черноморец грохнула кулаком по столу так, что блюдца подпрыгнули, по скатерти разбежались темные пятна.
– Ее! Именно ее - замуж!
– провозгласила она.
Нахлынувшая было на Табачкову веселость перешла в испуг. Она по-прежнему кашляла, махала руками, и в коротких промежутках
– Зачем это, господи... кха-кха... ну и придумала... кха-кха... юмор.
– Пусть не до гроба, пусть хоть на месяц, два, но ты обязательно должна еще разок побывать замужем. В пику этому отродью мужиковскому! И еще, как это теперь говорят, - для престижа. Во-во, для престижа! Женщина ты еще ничего. Не красавица, правда, но и не урод. А в парике так и вовсе представительная, что бы там ни говорила твоя лучшая подруга.
– Да кому, кому это надо?
– почти простонала Смурая, не в силах больше слушать эту, на ее взгляд, галиматью.
– Кому оно нужно, ее замужество?
– Всем! Всем! Всем!
– почти выкрикнула Черноморец.
– Чтобы весь мир видел и на ус мотал; женщина в пожилом возрасте - это вам не старое кресло, которое, пообтерев, можно выкинуть. Пожилая женщина еще ого-го, как нужна. Ей, может, большая цена, чем какой-нибудь молоденькой вертихвостке, которая только и умеет, что глазки строить да стишки кропать. И ты, Ермолаевна, молчи, потому как в деле замужнем смыслишь меньше, чем в колбасных обрезках.
– Своим распаленным жарким телом она вплотную приблизилась к Смурой.
– Небось, ни разу и не целовалась, изрекла она в заключение и смолкла, струхнув от этой излишней своей языкастости.
Смурая встала, оттерла ее плечом и молча вышла в прихожую.
– Девочки, вот и опять... Да что же это! И когда перестанете грызться!
– заметалась Анна Матвеевна, перехватила у Смурой плащ и потянула ее назад, в комнату. Но Мила Ермолаевна, продолжая хранить грозное молчание, вырвала плащ из ее рук, оделась и хлопнула дверью.
Очень расстроенная, Анна Матвеевна вернулась на прежнее место.
– Ну вот, - она прерывисто вздохнула.
– Вот как нехорошо получилось. Что ты наделала, Зинаида? Ты же по самому больному ее шлепнула!
Черноморец в сконфуженном оцепенении смотрела на пустой стул Смурой и дергала плечами:
– Да я что, я не хотела...
– Думаешь, она родилась одинокой?
– горестно продолжала Табачкова.
– И у нее любовь была. К одному лейтенантику.
– Анна Матвеевна задумалась, вызывая из прошлого забытое лицо.
– Смешной такой был лейтенантик. Веселый, белобрысый. Все бывало песенки напевал. Погиб лейтенантик, осталась Мила одна. А ты...
– Так ведь кто ж его знал... Ты мне никогда, ничего...
– Черноморец уже справилась со смущением и деловито уплетала кекс.
– Как бы там ни было, а лично перед тобой, Анна, сейчас одна задача - выйти замуж, - сказала она с непреклонным упорством.
– Да брось ты, заладила попугаем, - рассердилась Табачкова, - сама-то чего не выходишь?
– Это я?
– черные глаза Зинаиды Яковлевны лукаво блеснули.
– Шиш с маслом я
На эту, не совсем искреннюю, тираду Анна Матвеевна промолчала. Знала, что Зинаида Яковлевна на самом деле днем и ночью видит себя устроенной в личной жизни. Да не удается ей это. Потому что к каждому кандидату в женихи одежку покойного Петра примеряет, а та не идет - и все. Как-то прямо заявила - коль нет такого, как Петр, будет искать товарища состоятельного, чтобы на старости пожить с толком. Да так пока и сидит при своих интересах.
– С тобой совсем другое дело, - развивала свою идею Черноморец.
– Тебе замуж нужен по моральному соображению. Чтобы не быть ни в Сашкиных, ни в чьих других глазах несчастной разведенкой. Скажу больше - я уже кое-кого для тебя присмотрела.
– Неужто жениха нашла?
– фыркнула Анна Матвеевна.
– Ну да. Зовут Михаил Данилович Ватников. Я когда-то тебе рассказывала о нем. Родственник мой. Правда, седьмая вода на киселе, но все же... Человек положительный, хотя наружно не совсем вышел: на всю правую щеку родимое пятно неудачной формы - морковку напоминает. Ну и еще росточком подкачал. А так все нормально. Бывший завхоз продуктовой базы. Однако начитан, как профессор. Не пьет, не курит, не гуляет.
– Нет, Зинаида, - опять вздохнула Табачкова, - с Сашенькой столько связано, а тут... Совсем чужой.
– Это ничего, сегодня чужой, а завтра - водой не разольешь. Толку, что с Сашкой связано. Сбежал ведь? Сбежал. А этот не сбежит. Порода не та. А уж как истосковалась душа его по семейному счастью - и не говори.
– Глаза Зинаиды Яковлевны покраснели.
– Вот поверишь, придет иной раз ко мне и плачет. Одинок я, говорит, как петух в собачьей конуре. С телевизором разговаривать начал - вот до чего дошел.
От этих речей Анне Матвеевне взгрустнулось. Отчетливо представился немолодой одинокий мужчина с родимым пятном-морковкой, и сердце дрогнуло от жалости к этому неизвестному Михаилу Даниловичу Ватникову.
– Знаешь что, - сказала она, - приводи. Просто так, в гости. Посидим втроем, поговорим. Знаю по себе, как одной тошно. А сватовство ни к чему.
– Это мы посмотрим, - повеселела Черноморец.
Болезнь, старость - какие скверные штуки! Еще и осложняются предательствами. Признайся, ты ведь ушел от Нее потому, что глаза ее поблекли, кожа одрябла, походка утяжелилась?
Прекрати обнимочки и отвечай. Тебе тошно от моих рефлексий? И все же подумай. Если я вдруг ослепну, оглохну или покалечусь в автомобильной катастрофе, если все то, чем ты сейчас любуешься, гордишься перед людьми, идя рядом со мной, однажды померкнет, исчезнет, деформируется и останется лишь нечто невидимое для чужих глаз, неосязаемое, легкое, как пламя свечи, а по сути, главное, что есть во мне, - неужели ты бросишь меня?