Фехтовальщица

Смородина Татьяна

— Ты и его когда-нибудь подставишь.

— А что? Каждый ищет, где лучше, как хочет.

— Ну, раз так, тогда вот что — я завтра я еду на бал в Булонже.

— На бал? Шутите?

— Не шучу. Мне помогает герцогиня де Шальон.

— Ух ты, вонючие пятки! Да вы устроились еще лучше меня, погляжу!

— Мне нужна охрана в пять человек. Набери кого-нибудь, а сам будешь старшим.

— Я — старшим?

— Не сможешь?

— Чего это не смогу? Смогу! Только нужны деньги, порох там, пули прикупить.

Женька дала Эжену несколько монет.

— А

за охрану расчет после службы, — сказала она.

— Это понятно. Ну, а что с моей квартирой? — спрятав деньги в кошель, шалым глазом покосился нормандец.

— Что с квартирой?

— Придешь посмотреть? — шепнул солдат и взял девушку за руку.

Черти в его глазах продолжали плясать и кувыркаться, но фехтовальщица не поддалась.

— Отстань! — сказала она, заказала ужин и, наивно думая, что окончательно отделалась от их шкодливого сообщества, поднялась к себе в комнату.

Гости

Вечерело. Подкрашенные жгучими красками заката, облака уплывали прочь. Будто устав от надоевшего за день света, Земля тяжело переворачивалась на другой бок.

Внизу шумели засидевшиеся студенты, и бодрым хозяйским голоском покрикивала Шарлотта. Вдруг неожиданно скрипнула и открылась рама окна. Фехтовальщица слегка вздрогнула и обернулась. В багровом проеме торчала чья-то лохматая голова.

— Это я, добрая госпожа, — сказала голова детским голосом.

— Кто?

— Я Жан-Жак. Ты деньгу дала, помнишь?

— А… ну заходи.

Девушка хотела помочь мальчику залезть в комнату, но он мотнул головой.

— Отцепись, а то свалюся! Я сам лучша.

Забравшись в комнату, Жан-Жак осмотрелся и спросил:

— А сестренка еще со мной. Пустишь?

— Сестренка?

— Ага. Люссиль, Люлька, то бишь.

— А больше никого нет?

— Нее.

— Ну, тогда зови.

Мальчик высунулся в окно и тихо свистнул, после чего на подоконник сползло еще одно, благоухающее совсем не парфюмом, уличное существо. Дети спускались по веревке, которая уходила куда-то за край крыши и, как признался Жан-Жак, была привязана к трубе.

— А чего ж вы по веревке-то? — спросила девушка.

— Дверями нас не пустят.

— Как ты нашел мое окно?

— Толстый указал, — пояснил Жан-Жак.

— Какой толстый?

— А этот, дурка, который тута горшки выливает.

— А, Луи-Жан?

— Вели его заколоть, — сверкнула глазками девочка. — Он продажный.

— Он глупый.

— Потому и заколи! Наши этого глупого дурку давно б приговорили!

— Какие ваши?

— Замолкни! — ткнул девочку в бок Жан-Жак. — Тебя тожа приговорят, мельница!

— Это ты заткнись, куриный зад!

Дети начали было потасовку, но за дверью вдруг раздались шаги, и оба со стремительностью лесных зверьков нырнули под стол. В комнату вошла Шарлотта. Она принесла ужин, и сообщила, что госпожу де Бежар просит о встрече некий граф по имени Мануэль де Жуа.

— Он сказал, что видел вас вчера, восхищен и желает познакомиться.

— Это не тот, который в был в маске?

— Не,

этот крупный, как бычок и глаза у него тоже воловьи.

— Скажи, что я не выйду.

— Он не отстанет, госпожа.

— Тогда скажи, что я заболела.

— Хорошо, попробую. А что у вас окно открыто?

— Это я открыла. Здесь воздух тяжелый.

— Да, это верно, — кивнула Шарлотта и втянула ноздрями воздух. — Сейчас пришлю Луи вынести горшок.

Шарлотта ушла, и дети осторожно вылезли из-под стола. От них, в самом деле, разило помойкой, то есть, тем стойким запахом их жизни, среди которого они выросли и которого не замечали. Женька, конечно, догадалась, что Жан-Жак и Люссиль не простые нищие, но не отшатывалась, а даже предложила им поесть и осторожно, чтобы не спугнуть, принялась расспрашивать об их уличной жизни.

Оба они оказались детьми какой-то ушлой воровки, которую год назад повесили на Гревской площади. Привыкшие к насилию и грязи в своей дикой жизни, они говорили о смерти матери спокойно и сожалели только о том, что после этого ее брат Робен по прозвищу Красавчик, так распустился, что по каждому поводу задавал племянникам трепку и отнимал все деньги, которые они зарабатывали на улице. Кто был их отцом, дети точно не знали. Жан-Жак говорил, что это мог быть только знаменитый Арно Волк, с которым мать пошла в налет.

— Он, он! — решительно утверждал мальчик, для которого жизнь парижского бандита, видимо, была пределом мужской доблести. — Я видел, как он валял ее на лежанке!

— А я видела ее с Герцогом! Он самый главный при Дворе! — возражала девочка, уверенная, что титул, даже в воровском королевстве играет более важную роль, чем доблесть какого-то грубого налетчика.

— Молчать! Арно, я сказал! — злился Жан-Жак и дал сестре пинка. — Это ты от Герцога, шлюха! А я от Арно, говорю!

Люссиль от пинка свалилась на пол. Жан-Жак захохотал. Девочка вскочила и дала ему оплеуху. Мальчик схватил ее за волосы, а Люссиль вцепилась ему в горло. Женька еле их растащила и заставила вновь вернуться к мирной беседе. В ней продолжало упоминаться слово «Двор», но девушка уже догадалась, что речь шла не о Лувре, а о Дворе Чудес. Это живописное, но опасное обиталище парижского криминала было ей теоретически знакомо — фехтовальщица принадлежала к числу тех, кто еще читает книги.

— Только смотри, помалкивай, — почему-то оглянувшись, предупредил мальчик.

Женька и сама не планировала афишировать свое знакомство с детьми повешенной воровки. Она не стеснялась подобного знакомства, но хорошо понимала, что интерес ее к этой уродливой стороне человеческой жизни мало кто поймет даже здесь.

— О! — вдруг округлила глазки Люссиль и показала пальчиком в сторону открытого окна.

Фехтовальщица оглянулась. В черном проеме сверкнул шелковый свет, в комнату сунулась копна разноцветных перьев на широкополой шляпе, потом нога в сапоге и, если бы не концы приставленной снаружи лестницы, торчащие над подоконником, можно было подумать, что ночной гость вошел прямо из сгустившейся над городом тьмы.